Его голос прозвучал тихо, побежденно.

– Откуда ты это узнала?

Все встало на свои места.

– Я встретила в Италии человека по имени Франческо. Он был шофером Антона и его близким другом. И он был маминым другом тоже, он отвез ее в больницу в Монтепульчано, когда тебя увезли на «Скорой». – Я замолчала. – Пожалуйста, скажи мне правду, папа. Ты бы действительно сдался? Или же ты просто пытался таким способом сыграть на мамином чувстве вины, чтобы она осталась с тобой?

Он тяжело сглотнул и ничего не ответил.

– Мама думала, ты вообще не хочешь иметь детей, а потом у тебя оказался ребенок, который даже не был твоим. Папа, поговори со мной. Скажи, что тебе нужна была не только наша забота. Или что ты не пытался наказать маму или Антона, удерживая меня вдали от него.

– Я любил ее, – снова сказал папа. – Но она не любила меня. Или любила, но не так, как любила его. Меня она так никогда не любила. И были дни, когда я просто ненавидел ее за это и обвинял в том, что случилось со мной. Поехать в Тоскану с самого начала было ее идеей, и если бы она не завела там этот роман… Если бы не ускользнула из дома и не побежала той ночью на виллу…

Он замолчал и крепко зажмурился.

– То, что со мной произошло, – ее вина. И были дни, когда я жалел, что вообще ее встретил.

Видя, что в нем до сих пор кипит злость, я села и подождала, чтобы он взял себя в руки и продолжил.

– А уж Антона я ненавидел вообще больше всех на свете. Никто не верил мне, когда я говорил, что он нарочно переехал меня. Даже твоя мать. Особенно она, что только еще сильнее бередило рану. Мне сказали, это несчастный случай… может, и так… в любом случае я считаю, он виноват. Так что я даже отчасти рад, что он умер. Вот. Ты хотела, чтобы я был честен, я сказал тебе все. Я не горжусь этим, но это так.

– Папа…

– Это не отменяет факта, что я люблю тебя больше всего на свете и не могу жить без тебя, потому что, когда ты появилась, ты принесла с собой столько радости, а я вообще не ожидал, что смогу еще снова испытывать радость. И мне было вообще неважно, что ты была не моя. Но я знал, что, если твоя мать уедет в Италию к Антону, она заберет тебя с собой, а я не мог допустить, чтобы это случилось. И в тот день в больнице я действительно хотел умереть. Я не пытался манипулировать ей. Клянусь. Потом я говорил себе, что она заслужила расплаты за то, что сделала. Она была неверна, у нее был роман, и из-за этого со мной случилось несчастье. – Он отвернулся и затих. – Я потерял все. И стал для всех в тягость.

– Ты не был нам в тягость.

– Нет, был. Я старался ее простить. Честно, старался. Год за годом. Но у меня не получалось… И я прилагал все усилия, чтобы не потерять тебя. Особенно из-за Антона.

– Но я бы не бросила тебя, – заверила я его, чувствуя, что во мне снова нарастает злость, которая рвется наружу. И она отыскала себе дорогу сквозь густой лес моей любви и сочувствия. – Даже если бы я встретилась с Антоном, ты все равно всегда оставался бы моим папой. Если бы ты только был со мной честен. Если бы помог мне встретиться с ним. Он был моим биологическим отцом и хотел встретиться со мной, но ты не позволил этого, и теперь у меня больше не будет такой возможности. И у меня не было шанса познакомиться со своими братом и сестрой. Если бы Антон не умер, я бы так и не узнала о них. Как я могу теперь простить тебя, папа?

И я расплакалась от боли, что человек, который, как я думала, сделает для меня все, отказал мне в величайшем даре из всех возможных – даре своей веры в мою любовь к нему. И в даре любви моего биологического отца. Я в первый раз с абсолютной ясностью увидела всю глубину ран моего отца – не только физических, но и других, более глубоких, тех, что ослабили его душу в совсем юном возрасте, когда его бросила родная мать. А потом его жена собиралась сделать с ним то же самое. Я увидела мир его глазами, и в этом мире любовь была разрушающей силой, оставляющей после себя изуродованные обломки, какой ему казалась теперь его собственная жизнь.

Папа напряженно следил за мной.

– Пожалуйста, детка, не плачь. Я не могу видеть, как ты плачешь.

Я посмотрела на него и вытерла слезы.

– Тогда почему же ты так поступил?

Во мне бурлила ненависть за то, что он от меня скрывал. И мне хотелось отыграться на нем.

Но в то же время я жалела его за то, что он так и не впустил в свою жизнь любовь, боясь ее разрушительной силы. И стал недоверчивым, ревнивым и жадным.

– Прости, – произнес он. – Я знаю, что поступал плохо, но я боялся твоей реакции, если ты узнаешь. И вот теперь я все равно тебя потеряю.

Увидев в его глазах неприкрытое отчаяние, я заставила себя взять его за руку, потому что не хотела стать такой, как он, – человеком, который не может простить. Человеком, сердце которого не верит в любовь и верность тех, кого любит. Мне хотелось видеть в нем лучшее. Мне надо было верить в то, что он сможет в кои-то веки поставить мое счастье выше своего собственного.

– Я никогда не надеялся прожить так долго, – продолжал объяснять он, срывающимся от всхлипываний голосом. – Мне очень неприятно быть тебе в тягость, но я думал, что вы с матерью быстро освободитесь от меня. И мне всегда казалось, что после моей смерти ты рано или поздно встретишь Антона. Я с самого начала ожидал этого, так что каждый лишний день, проведенный с тобой, был для меня благословением. Да, я отбирал ваше счастье, потому что был уверен – надолго меня не хватит. В этом и заключалась моя ошибка. Я ждал слишком долго. Если бы я знал, как долго я не умру, я вел бы себя по-другому.

– Папа, пожалуйста, не надо так говорить. Я никогда не хотела твоей смерти. – Я опустила глаза на наши сцепленные руки и попыталась сквозь всю свою боль и ярость разглядеть то, в чем он сейчас признался. Я подумала о его страхе и неуверенности и ощутила в себе первые робкие следы будущего прощения – это было похоже на первые капли дождя, которые заставляют тебя взглянуть на небо перед началом ливня.

– Да, я был эгоистом, – признался он. – Я понимаю это и хотел бы все исправить. Если бы я мог, я сказал бы тебе поехать в Италию и узнать, как ты появилась на свет. Я сказал бы тебе следовать велениям сердца. Я хочу, чтобы ты была счастлива, пусть даже и без меня, потому что я не смогу вынести, если ты перестанешь меня любить.

Я наклонилась и поцеловала его руку.

– Я никогда не перестану тебя любить, папа. Ты всегда был мне хорошим отцом.

– Кроме этого.

Я кивнула.

– Да, кроме этого.

Но полное прощение будет непростым. Это я уже понимала. Оно потребует много сил, но все равно это будет лучше, чем альтернатива, при которой я буду ненавидеть и презирать своего отца. Я не смогу так жить. Я не хочу всю оставшуюся жизнь испытывать злость. Я хочу просыпаться утром и чувствовать себя счастливой, увидев солнечный свет. Я хочу ощущать благодарность за то, что меня вырастил добрый и любящий папа, с которым я всегда чувствовала себя любимой.

Какое-то время мы сидели молча. Я вспоминала все, что знала про обоих своих отцов.

– У меня есть вопрос, – сказала я, утерев последнюю слезу. – Откуда ты узнал про обещание, которое Антон дал маме? Как ты узнал, что он будет хранить эту тайну даже от меня? Она сказала тебе об этом?

– Нет, – ответил он. – После аварии мы с ней никогда не говорили об Антоне. Как будто ничего не случилось. Она никогда не упоминала о нем и никогда не говорила про Тоскану.

– Тогда я не понимаю. Откуда же ты узнал?

Он помолчал, словно прикидывая, стоит ли отвечать на этот вопрос.

– Давно, когда ты была еще совсем маленькой, я попросил одну из ночных сиделок посмотреть на столе твоей матери, нет ли там писем из Тосканы. Она нашла наполовину написанное письмо к Антону и показала мне.

Я отчаянно пыталась понять.

– И ты не попытался поговорить с мамой об этом?

– Нет, – ответил он. – Я боялся, что она откроется мне, и это будет похоже на то, как если вдруг открыть шлюзы. Она скажет мне правду – что любит его и хочет быть с ним, – и мне придется отпустить ее.

И тут я осознала все последствия этих многочисленных тайн, которые мы хранили друг от друга. Мои родители так и не узнали друг друга на глубоком, душевном уровне, по крайней мере со времени этой аварии. Они жили в постоянном отрицании и скрывали друг от друга все.

И что теперь, когда все это открылось, делать мне?

Я встала и начала ходить по комнате.

– Что ты будешь делать? – спросил папа, нервно и внимательно следя за мной. Нажав кнопку на кровати, он приподнялся в более вертикальную, сидячую позицию.

– Пока не знаю, – ответила я. – Я только что узнала, что унаследовала состояние и у меня есть единокровные брат и сестра, и другая семья, которая живет в Лондоне. У меня просто кружится голова.

Тут в дверях появилась Дотти. У нее в руках была кружка с Микки-Маусом, в которой она болтала пакетик чая на ниточке.

– Ну так давай, Фиона. Рассказывай. Я хочу услышать все. Ты видела королеву на Пиккадилли? Или Кейт и Уильяма в «Хэрродс»?

Я выразительно посмотрела на папу и ответила на вопрос Дотти:

– Нет, потому что я не была в Лондоне. Я ездила в Италию.

– В Италию. – Она казалась потрясенной. – Но мне казалось, твоя конференция будет в Лондоне.

Я подошла к ней.

– Это долгая история. Иди сюда, садись, посиди с нами. Мы тебе все расскажем, да, папа?