Первой входит Руби, и Тэбби не сразу ее узнает. Вот уж не ожидала увидеть перед собой седого старика. Но даже сейчас Тэбби не в состоянии думать о Руби в категориях мужского начала, несмотря на эту щетину, кустистые брови и волоски, торчащие из носа и ушей. Ведь Руби это… просто Руби.
Следом за Руби входит ошарашенная Иезавель, а потом Айви, она хмурится. Лица Квини и Урсулы не выражают ничего, кроме ошеломления контуженных.
– А вот и наша именинница, – восклицает Руби при виде Табиты. Она подбегает к ней и хочет обнять. Она не замечает, что ее руки смыкаются, не наткнувшись на физическое тело. А потом удивленно оглядывает комнату.
– Но мы же хотели тут все украсить, скоро придут гости, – говорит она.
‒Какого хрена ты несешь? – огрызается Табита.
– О чем ты, Руби? – каркает Виджет, нервно дергая головой.
– О, ты научила ее говорить, – радостно говорит Руби и хлопает в ладоши. – Какая же ты умница! Да-да, ты ведь хотела успеть до праздника. – Руби оборачивается к остальным, театрально прижимая руки к груди. – У меня приготовлено великолепное платье на сегодня, Магнусу понравится.
Тэбби сейчас подобна брошенному за борт якорю, когда корабль вдруг перестает плыть. Она понимает, что произошло. Каким-то неизъяснимым образом память Руби отбросила ее в день празднования пятидесятилетия Табиты, после чего ее саму арестовали, а Табиту убили. Не дико ли притворяться, будто все они живут в событии, случившемся тридцать три года назад?
Более того, у Табиты это не вызывает ничего, кроме гнева, потому что тот праздник стал последним в ее жизни.
Знай она, что умрет через три дня, то не сидела бы тогда на диете, чтобы влезть в облегающее платье. А на празднике ела бы все подряд, наслаждаясь вкусом каждого блюда, перекатывая во рту сладкое и кислое, острое и соленое. И много бы пила, позволила бы себе несколько бокалов шампанского, так приятно щекочущего нёбо, оседая пузырьками на языке.
Знай Табита, что это последние дни, когда ей доступны живые ощущения, она ценила бы каждое мгновение, сталкиваясь с чьим-то теплым телом в толпе гостей. Она бы прикасалась к людям, бесконечное количество раз прокатилась бы на канатной дороге Квини, чтобы ветер ласкал лицо, теребил волосы. А еще она бы отпустила руки и плюхнулась в холодную ноябрьскую воду, сотрясаясь в зябком экстазе, так чтобы зубы стучали, отбивая радостную чечетку.
Но она не могла знать.
В том-то и состоит хитрость смерти – она тихо подкрадывается к тебе сквозь высокую траву, оставаясь невидимой до самого последнего момента, когда она сделает прыжок и выпустит когти. А ты и знать не знаешь, что смерть близко, думаешь, будто у тебя еще полно времени, чтобы радостно орать, танцевать, смеяться и есть, пить вино, купаться и заниматься любовью.
И вдруг приходит Руби, ставшая причиной ее преждевременной смерти, и она ведет себя так, будто ничего не случилось, заставляя Тэбби сомневаться, доверившись глупой надежде, будто все это было каким-то длинным, страшным сном, и вот наконец она проснулась.
Но по лицам остальных сестер Табита понимает, что это не она, а Руби потеряла связь с реальностью. Квини скорбно поджала губы, а Айви стоит, тихо заламывая руки. Глаза Урсулы затуманены слезами, а на губах Иезавель играет кривая улыбка, словно она и хотела бы, чтобы кто-то разрядил атмосферу какой-нибудь шуткой, но знает, что этого не произойдет.
Чувствуя всеобщее смятение, Руби отворачивается от Табиты и смотрит на остальных женщин.
– Что? Почему вы все так смотрите на меня? – Она шмыгает носом и вытирает его салфеткой. – У меня что, козявка торчит?
Судорожно сглотнув, Айви натужно улыбается и пытается взять ситуацию под контроль:
– Нет, дорогая. Ты как всегда великолепна. – От волнения голос ее звучит хрипло.
И Руби улыбается своей лучезарной, такой знакомой улыбкой, по которой все так сильно соскучились, и никто не хочет расстраивать ее. Все поворачиваются к Урсуле. Та делает шаг вперед и берет Руби за руку. Обойдя сестер, Иезавель берет Руби за вторую руку.
– Пора открыть твою комнату, – говорит Квини и, держа перед собой искусной выделки ключ, поднимается вслед за Айви по лестнице, а за ними другие сестры ведут Руби.
Табита так расстроена, что думает удалиться в библиотеку, но в том, что они снова вместе, есть что-то чудесное, волшебное. Четверо из них двигаются подагрически скованно, кожа их покрыта печеночными пятнами. В каждом их суставе предается зимней спячке старость, и весна уже никогда не наступит. Пятая – мертва, а шестая настолько переменилась, что узнать ее могут разве что сами сестры. Все они уже не такие, какими были тридцать три года назад, но ведь так и должно быть.
Сейчас достаточно того, что они снова вместе и чествуют возвращение Руби. Поэтому Табита присоединяется к остальным – ей тоже хочется участвовать в этом знаменательном событии, прежде чем им всем придется иметь дело с огромным несчастьем.
26
26
Из комнаты гнева слышится громкий вздох, а следом за ним – звон разбиваемой на сотни мелких осколков посуды. Потом снова звон, и еще, и еще. У этих звуков есть какой-то свой безумный ритм. Вздох, дзынь, вздох, дзынь, и так без остановки.
Дверь в комнату гнева закрыта, но Квини прекрасно слышит из гостиной все: как Иезавель хватает новую порцию фарфора и разбивает о стенку. По степени громкости можно определить, что становится предметов гнева: вот пошла в ход хрустальная соусница, потом – конфетница, а грохот тяжелой вазы и звонкий полет ее осколков столь же драматичны, как рождение новой галактики.
Раньше Квини восстанавливала посуду при помощи колдовства, но магические способности, как и зрение, к старости слабеют. На то, чтобы сшить все это особой магической иглой, требуется молодая ведьма, но где ее взять?
Отказавшись от идеи восстановления посуды, Квини начала скупать ее в больших количествах на местных распродажах. С возрастом Иезавель становилась более спокойной, и Квини уже не так активно затоваривалась. Можно было, конечно, запереть буфет, но какой смысл?
Если Руби все время забывает, кто они, если ее сознание застряло во временах до ограбления, значит, ей никак не вспомнить, куда она спрятала сокровище. А без него не только развалится сделка с Хароном (от этой мысли у Квини внутри все сжимается), но и все они лишатся особняка, а вкупе с ним – комнаты гнева, да и всей посуды.
Одной Богине ведомо, что тогда будет с Тэбби. Руби была подстраховочным планом для Квини. Да нет, черт возьми, это был единственный план их спасения. Впервые за все время Квини всерьез осознает, что они могут остаться без крыши над головой. И куда же им идти? Как быть с Тэбби?
Урсула находится в гостиной и тоже все слышит. Пока Иезавель не избавилась от гнева, сестрам нет смысла что-либо обсуждать. Снова что-то разбивается, и Урсулу уже начинает потряхивать, словно произошло небольшое землетрясение. Не в силах терпеть все это, она с трудом поднимается с дивана, упираясь в него обеими руками.
Пройдя в угол гостиной, она начинает перебирать пластинки, коих у них огромная коллекция. Найдя то, что искала, она кладет пластинку на круг, крутит ручку и аккуратно опускает иглу. Слышатся хрип и шипение, а потом игла извлекает из пластинки мелодию.
– Отгадай мелодию, – говорит Урсула, обращаясь к Квини. Это у них такая давняя игра.
Из рожка граммофона вырывается звук трубы, и Квини достаточно секунды, чтобы отгадать.
– Это
Урсула молча поднимает вверх два больших пальца.
Вот уже Луи прохрипел первый куплет песни про готовую обрушиться крышу (низкий тембр его голоса вибрирует словно бур, добывающий нефть). Квини не выдерживает и улыбается, качая в такт головой и отбивая ритм ногой. О, она прекрасно помнит свой двадцать первый день рождения. Они тогда все вместе полетели в Квинз [61]. Помнится, Тэбби сидела сзади на метле, крепко вцепившись в Квини, так как до смерти боялась высоты и отказывалась летать одна.
Иезавель было всего пятнадцать, но уже тогда комната гнева не справлялась с ней. Ярость юной ведьмы была столь неуемной, что неодушевленные объекты не давали ей облегчения. И тогда она улетала в город, бродя по пустынным улицам в надежде натолкнуться на какого-нибудь злодея и помериться с ним силой.
И вот однажды ночью со сбитыми до крови костяшками пальцев она выбралась из глухого переулка после схватки с напавшим на нее бандитом. И тут ей повстречался красивый восемнадцатилетний музыкант Роско. Пораженный обликом Иезавель (кстати, он хотел прийти к ней на помощь, но быстро разобрался, что она в этом не нуждается), Роско рассказал, что на следующей неделе Луи Армстронг дает подпольный концерт в одном небольшом джазовом клубе. Роско пообещал провести Иезавель и ее друзей.