Где ты был? Почему тебя там не было? Что ты вообще делал, никчемный ублюдок?

Или, может быть… может быть, это просто мое собственное чувство вины, сжигающее меня заживо.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают комом в горле. Я должен прокашляться, чтобы говорить.

— Она была с Томми. Я рано ушел.

Мы в парадной гостиной замка Гатри. Где мы собрались все вместе — я, Оливия, Николас, Генри и Сара, — чтобы дождаться новостей, пока пожарные проведут расследование, а Уинстон и его армия в темных костюмах найдут хоть какие-то зацепки. Эван Макалистер, владелец «Козла», в больнице, он надышался дыма. Томми этажом ниже, без сознания, с сотрясением мозга от упавшей на него балки. Их обоих вытащили из горящего здания; остальные посетители выбрались самостоятельно.

Кроме Элли.

— Почему? — спрашивает Оливия.

Я протираю глаза.

— Я не… — Держи себя в руках. Не смей, мать твою, прямо здесь разрыдаться. — Я не могу вспомнить…

Когда мне было семнадцать, я служил в армии и видел, как рядом со мной умирал парень. Снайперский выстрел попал ему прямо в сердце. Я помню, что видел дыру в его куртке, ткань была опалена по краям. Он не истекал кровью, не сразу. И сначала он не упал, он остался стоять.

Мертвый парень стоял и смотрел на рану у себя в груди. Ожидая, пока истечет кровью.

Вот кто я сейчас.

Боль есть — изысканная, интенсивная агония, подобной которой я никогда не испытывал. Но я не чувствую ее, как раньше. Мне кажется, она по другую сторону стены, и я ощущаю нарастающий прилив.

Я должен продержаться, еще немного.

Я не могу думать о ней. Не могу представлять ее лицо. Эти завораживающие голубые глаза — самые красивые из всех, которые я когда-либо видел. Звук ее голоса… ее смех. Одно неверное слово, одна мысль, и боль перехлестнет через стену. Это поставит меня на колени, и я не думаю… Не могу представить, что я когда-нибудь снова встану.

Принц Николас входит в комнату с напряженным выражением лица, в его позе сквозит нерешительность. Оливия тоже это видит.

— Что? — Она бросает взгляд ему за плечо, ожидая увидеть, не следует ли кто-нибудь за ним. — Они тебе что-то сказали — я вижу это по твоему лицу. В чем дело, Николас? — Голос Оливии становится резким, на грани с истерикой, и этот звук эхом отдается в моих венах. — Скажи мне!

Он сжимает ее руку, гладит по волосам, затем кладет ладонь на ее круглый живот.

— Тише, любимая. Тише.

Затем Николас опускает взгляд в пол.

— Они нашли кое-что: телефон, который, по их мнению, может принадлежать Элли. Они хотят, чтобы ты его опознала.

Оливия кивает, и ее муж показывает на мужчину, стоящего за дверью. Он входит и протягивает прозрачный пластиковый пакет. Внутри — обугленная, искореженная куча. Когда он переворачивает его, я вижу следы бледно-розового чехла для телефона и остатки того, что раньше было буквой «Э», выведенной стразами.

Она купила его в воскресенье, в киоске на весенней ярмарке, всего через несколько дней после того, как мы приехали в Весско. Мне это показалось обычной безделушкой, но для Элли это было сокровище. Ручная работа — другого такого точно нет в мире, сказала она. И она так светло улыбалась. Такая счастливая.

Оливия смотрит на него несколько мгновений, а затем ее лицо искажается. Она прикрывает рот руками, и из ее горла вырывается этот звук — ужасный, хрипящий, пронзительный звук, какой издает собака-мать, когда у нее забирают щенков.

Николас притягивает ее к себе, но она сопротивляется, хватается и крутит его рубашку пальцами, слезы текут по ее лицу.

— Я должна была знать, Николас. Послушай меня. Я должна была почувствовать. Я бы узнала, если бы она была…

Оливия закрывает глаза и качает головой.

Моя стена слабеет и трескается.

— Я не верю, — шепчет она как молитву. — Я не верю в это.

— Ш-ш-ш… — Николас обнимает ее лицо, вытирает слезы большим пальцем и клянется: — Тогда я тоже не поверю.

Мгновение они смотрят друг другу в глаза, затем Оливия делает глубокий вдох, шмыгая носом, и пытается взять себя в руки. Одной рукой она вытирает влажные щеки, а другой обхватывает живот.

— Мой отец… Я должна позвонить ему. Я не хочу, чтобы он услышал об этом из новостей…

Генри встает, но продолжает держать за руку леди Сару, сидящую рядом с камином.

— Бабушка поговорила с твоим отцом. Самолет уже на пути в Нью-Йорк. Чтобы привезти его сюда.

Реальность того, что это значит, резко обрушивается на меня: сама королева не верит, что все закончится телефонным звонком Элли, который докажет, что это просто глупое недоразумение или несчастный случай.

Она думает, что все закончится по-другому. Поэтому нужно, чтобы Эрик Хэммонд был здесь со своей единственной оставшейся дочерью, потому что он ей понадобится. Они будут нужны друг другу.

Прилив еще на несколько дюймов выше.

Я встаю, быстро и твердо, как стойкий оловянный солдатик.

— Мне нужно идти.

Я должен выбраться отсюда.

— Я поеду в больницу, посмотрю, не очнулся ли Томми. Я доложу, если он что-нибудь скажет.

Как только принц Николас кивает мне, я выхожу за дверь. Почти бегу. Но в коридоре меня останавливает чей-то голос.

— Логан.

Это леди Сара. Медленно я поворачиваюсь к ней лицом, и ее большие карие глаза полны сострадания.

— Я просто… Я просто хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, это не твоя вина. Я знаю, сейчас тебе так может казаться, — она качает головой, — но это не так.

Она добрая девушка. Нежная. Это исходит от нее и окутывает любого, кто находится поблизости, как успокаивающее одеяло. Вот почему Генри так заботится о ней — вот почему он так тщательно охраняет ее.

Но в этот момент ее утешение может разбить меня вдребезги.

Поэтому, не говоря ни слова, я киваю, мое лицо напряженное, жесткое — вероятно, даже злое. Я быстро кланяюсь и буквально убегаю оттуда.

* * *

В стерильном, холодном отделении больницы, возле палаты Томми, я понимаю, что выгляжу как вчерашнее собачье дерьмо. Мои щека и руки в крови от ожогов, которые дополнительно повредили, когда прижимали меня к гравию. Я весь в черной саже и воняю, как адская яма. Незнакомые люди проходят мимо, окидывая меня настороженными взглядами.

Но мне, черт возьми, все равно. Я ничего не чувствую.

Где-то включен телевизор — последние новости о пожаре, но я не слушаю.

Мои глаза встречаются с ярко-зелеными глазами Джейни Салливан, огненно-рыжеволосой старшей сестры Томми, через окно его больничной палаты. Не колеблясь, Джейни выходит и обнимает меня длинными сильными руками.

— Привет, Ло.

Я поднимаю подбородок при виде Томми с закрытыми глазами, неестественно неподвижного на больничной койке.

— Как у него дела?

Джейни наклоняет голову.

— Мой брат всегда был твердолобым — на этот раз это пригодилось. Доктор говорит, что все будет в порядке…

Рядом с кроватью Томми мистер и миссис Салливан болтают без умолку, разговаривая со своим сыном, а он не произносит ни слова.

— …ну, если наши мама и папа не заговорят его до смерти.

Я фыркаю, но просто не могу выдавить улыбку. Затем лицо Джейни становится серьезным, а голос мягче.

— Говорят, сестра герцогини Оливии пропала.

Жар поднимается в моем горле, сковывая его.

Я киваю.

— Томми говорил, что вы с ней были близки?

Тысячи воспоминаний обрушиваются на меня одновременно, и я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться на том, чтобы отогнать их.

— О, Логан. Мне так жаль.

Я качаю головой, потираю слезящиеся глаза.

— Они все еще ищут. Официальных итогов нет.

Джейни кладет руку мне на плечо, сжимая его.

— Если тебе что-нибудь понадобится, мы здесь. Ты тоже член семьи. В большинстве случаев ты нравишься нам даже больше, чем Томми.

Это заставляет мои губы дернуться — получается не совсем улыбка, но немного лучше, чем хмурый взгляд. Как и сказал Томми, Джейни крутая.

Я показываю на дверь в его палату.

— Могу я его увидеть?

— Да, конечно. Пойдем, я утащу родителей вниз, чтобы они что-нибудь съели, и ты сможешь немного посидеть с ним. Заодно у него уши отдохнут.

После того как Салливаны покидают палату, я сажусь на стул рядом с Томми, замечая его ужасный цвет — он почти такой же белый, как простыни. На затылке у него повязка, закрывающая пару дюжин скоб и швов, которые, как сказали, были необходимы, чтобы закрыть рану.

Я пристально смотрю на него, желая, чтобы мой лучший друг открыл глаза.

— Я тут, черт возьми, схожу с ума, Томми. Мне нужно, чтобы ты проснулся, друг. — Я наклоняюсь вперед, упираясь локтями в колени. — Мне нужно, чтобы ты сказал мне, что знаешь, где она. Что ты высадил ее где-то… или она ушла с каким-то парнем — мне все равно. Если она в безопасности. Если с ней все в порядке.

На мои глаза будто что-то давит, затуманивая зрение. И мой голос срывается.

— Мне просто, господи, нужно, чтобы ты это сказал. Ты — единственная надежда, которая у меня осталась.

* * *

Сожаление — самое острое лезвие. Оно колет, отрезает кусочки моих внутренностей, когда я иду домой. Темно и идет дождь. Холодный, непрекращающийся ливень, который пропитывает насквозь одежду и от которого немеет кожа.

Но я не онемел.

Потому что моя стена рухнула. Рухнула огромными, неровными кусками. Я не борюсь с болью, когда она бросается на меня, окутывает меня. Сидя в машине на подъездной дорожке перед моим домом, я погружаюсь в нее, позволяя ей поглотить меня целиком, тысячи лезвий режут меня одновременно.