Но я не просыпаюсь. Я падаю на колени на тот самый ковёр и зарываю лицо в диванную подушку, чтобы не закричать. Тело сотрясает беззвучными рыданиями. Во рту вкус меди и соли. Предательство. Вот его вкус.

Я не помню, как добралась до кухни. Я сижу за столом, в темноте, уставившись в окно, где горит одинокий фонарь. В голове проносятся обрывки воспоминаний. Наша свадьба. Его лицо, когда он впервые взял на руки новорождённую Соню. Его запах на его стороне кровати, который теперь будет выветриваться. Его смех.

И между этими светлыми картинками — тень. Тень другой женщины. Молодой. Ей, наверное, около двадцати. Я представляю её смех, её прикосновения к моему мужу. К Лёше. Моё сердце сжимается в тисках такой боли, что я начинаю физически задыхаться.

Ночь тянется бесконечно. Каждая минута — это пытка мыслями. Где он сейчас? С ней? Что я сделала не так? Была недостаточно красива? Недостаточно интересна? Я перебираю наши последние месяцы, ища трещины, которые пропустила. Нахожу миллион мелочей. Его частые «задержки на работе». Отсутствующий взгляд. Нервозность. Я списывала всё на усталость. О, Боже, я была такой слепой!

Горизонт за окном начинает сереть. Птицы заливаются предрассветным щебетом, совершенно не представляя, что моя жизнь разрушена. У меня горит лицо от слёз, тело одеревенело от неподвижности.

— Мама?

Я вздрагиваю. В дверях кухни стоит София. Моя девочка, в своём розовом халатике, с растрёпанными после сна косичками. Её большие, его глаза, смотрят на меня с беспокойством.

— Мама, а ты почему не спишь? И где папа? Он уже на работу ушёл?

В её голосе столько детской уверенности в том, что мир — это надёжное и безопасное место, что у меня снова подступает ком к горлу. Как я могу это разрушить?

Я открываю рот, но не могу вымолвить ни слова. Как сказать своей десятилетней дочери, что её папа, её герой, ушёл к другой тёте? Что наша семья больше не семья?

— Папа… папа уехал ненадолго, — выдыхаю я, заставляя себя улыбнуться. Улыбка получается кривой и жуткой. — По делам.

— Ненадолго? Это на сколько?

— Не знаю, солнышко. Не знаю.

Я подхожу, обнимаю её, вдыхая детский запах её волос. Она такая маленькая, такая хрупкая. И она сейчас полностью зависит от меня. От моей силы. Ей не нужна мама, размазанная в истерике по полу. Ей нужна опора.

— Ладно, — говорит она, доверчиво прижимаясь ко мне. — А на завтрак что?

И этот простой, бытовой вопрос возвращает меня на землю. Завтрак. Нужно готовить завтрак. Нужно собрать её в школу. Одеть её, заплести косички. Жизнь, чёрт возьми, продолжается. Она не спрашивает, хочу ли я этого. Она просто диктует свои правила.