— Будет твоя любимая овсянка с ягодами, — говорю я, и голос уже звучит твёрже. — Иди умывайся, я всё приготовлю.

Пока дочь в ванной, я механически ставлю чайник, насыпаю хлопья в кастрюльку, режу банан. Руки сами помнят все движения. А голова продолжает лихорадочно работать.

Мне тридцать три года. Я только что потеряла мужа, веру в любовь и в завтрашний день. Но я не потеряла всё. У меня есть она. Моя Соня. Моё будущее. Моё счастье.

Я смотрю на её растрёпанные косички, торчащие из-за двери ванной, и чувствую, как внутри закипает что-то новое. Не боль, не отчаяние. А ярость. Холодная, решительная ярость.

Он мог сломать меня как женщину. Но он не сломает меня как мать. Я буду жить. Ради неё. И, чёрт побери, ради себя самой. Я найду в себе силы. Я должна.

«Вот твой второй шанс, Ева, — проносится в голове. — Шанс начать всё с чистого листа. Без него.»

И от этой мысли становится одновременно невыносимо страшно и… странно свободно.

Глава 2

Глава 2

Прошла неделя. Семь дней, которые ощущались как семь лет на каторге. Каждое утро я просыпалась с тяжёлым камнем на груди, и на долю секунды мне казалось, что всё было дурным сном. Потом сознание возвращалось, а с ним — ледяная пустота с левой стороны кровати.

Алексей позвонил лишь на третий день. Короткий, деловой разговор. Спросил, как София. Сказал, что переведёт деньги. Голос был ровным, безжизненным, как у робота. Я ждала в его паузах хоть намёка на сожаление, на боль. Напрасно.

— Ты где живёшь? — спросила я, сжимая телефон так, что пальцы побелели.

— Это неважно, Ева. Договорились же — всё цивилизованно.

Цивилизованно. Какое удобное слово, чтобы спрятать за ним своё предательство.

Сегодня суббота. Раньше я любила субботы. Мы завтракали все вместе, потом шли в парк или в кино. Теперь суббота — это просто ещё один день, который нужно пережить.

Соня молча ковыряет ложкой в тарелке с овсянкой. Она стала тихой и замкнутой. Перестала смеяться. Мои неуклюжие попытки объяснить, что «папа нас любит, но будет жить отдельно», она встречает молчаливым, испытующим взглядом, полным немого вопроса: «Почему?»

— Мам, а мы сегодня поедем к бабушке? — наконец поднимает она на меня глаза.

— К какой бабушке? — автоматически переспрашиваю я.

— К папиной маме.

Меня будто обдают кипятком. Папина мама. Свекровь. Женщина, которая всегда называла меня дочкой. Которая в день нашей свадьбы плакала от счастья. Что я ей скажу? «Ваш сын променял меня на двадцатилетнюю девчонку»?