— Ты права, — проговорила я, поднимаясь с кровати. Вера удивленно подняла брови, будто не ожидала такой быстрой реакции.

— И ты поедешь? — я кивнула, — не сомневалась в твоем благоразумии. — скептически проговорила сестра, а затем, осмотрев меня, дополнила: — и чего сидишь? Не успеешь же! Сегодня, конечно, Рождество, но у него на чудеса всякие тоже лимит есть.

Я рассмеялась, притягивая заворчавшую сестру в объятия.

— Признайся, ты подрабатываешь эльфом.

— Ага, тем, что хлещет виски и ворчит на всех.

— Очень похоже, — усмехнулась я, а затем Вера буквально спихнула меня с кровати на пол, при этом старательно изображая милую улыбку, выходило не очень, потому что ухмылка так и просилась наружу.

— Объяснить все родителям?

— Уж будь добра, только без подробностей.

— Это без тех, из-за которых он выходил из твоей спальни? — она поиграла бровями, снова вызывая волну смеха. Я покачала головой, а затем, наспех попрощавшись с родителями, спихнула объяснения на сестру и, написав Ротчестеру короткое “я приду”, вылетела из дома, садясь в такси.

На улице уже стемнело, заставляя теряться во времени и постоянно косить глаза на часы. Такси, как назло, ехало так медленно, что я почти каждую минуту включала экран, чтобы еще раз посчитать, сколько десятков минут осталось до семи. И с каждым подсчетом их становилось все меньше, запуская стойкое ощущение, что я не успею. И я надеялась, что он тоже опоздает, потому что, словно проверяя мои намерения или нервы, связь пропала, превращая телефон в бесполезный кусок металла, а меня в комок нервного возбуждения, постукивающего по экрану.

И, как я и думала, машина остановилась в нужном районе, на десять минут позже, чем нужно. Я расплатилась с седовласым мужчиной за рулем, пожелала ему счастливого Рождества и вылетела из машины, быстрым шагом двинувшись в сторону входа в парк.

Сердце бешено колотилось в груди, отстукивая почти каждый мой шаг. Дыхание сбивалось, а мне хотелось расплакаться от всех нахлынувших чувств разом. Я сомневалась, соглашалась, порывалась развернуться и уйти, останавливалась, затем снова продолжала переставлять ноги. Надеялась, что он никуда не ушел, что он увидел мое сообщение, что дождался и что вообще пришел. Но все это вновь рассыпалось карточным домиком под дуновением ветра. Рядом с едва виднеющимися снежными ангелами никого не оказалось. Только два затоптанных силуэта, так четко отражающих то, что сейчас между нами осталось. Пустая скамейка, олицетворяющая то, что оказалось у меня в груди.

Он не пришел, и от этого становилось горько, заставляя чувствовать себя просто непроходимой, наивной дурой. И сколько раз мне нужно было обжигаться, чтобы понять, что ничего хорошего от этих чувств не будет? Сколько еще раз жизнь должна ударять меня лицом о землю, чтобы я поняла, что чудес не бывает?

Это было худшее Рождество из всех, что мне доводилось встречать, потому что именно в этот день, сегодня, я потеряла веру в чудеса и любовь.

* * *

Отец, мягко говоря, удивился моему появлению в дверях кухни утром. Кажется, мама ничего не рассказала ему про вчерашний вечер и свои открытия, за что я был безмерно ей благодарен. Он лишь поднял брови, пожелал доброго утра и, забрав чашку кофе, спрятался в гостиной с утренней газетой, как делал каждый раз, когда мама заканчивала свой завтрак. Это было одной из традиций их семейной жизни: они всегда вместе завтракали и ужинали. Встречали и провожали день. Всегда вместе, исключение составляли лишь командировки.

Я же половину ночи, а затем и весь день проверял телефон, надеясь, что она ответит. Каждое уведомление заставляло вздрагивать и мгновенно тянуться к телефону, за что несколько раз я ловил на себе возмущенный взгляд отца и почему-то радостный взгляд мамы. Это было хуже пытки, но раз за разом я читал все сообщения, обновлял мессенджер. А затем телефон просто замолчал, давая понять, что все, правда, кончено. Слишком поздно мудрый совет пришел в мою жизнь. Слишком поздно, чтобы в глазах Изабеллы выглядеть тем, кем я выглядел до этого. И если она считала меня самым настоящим говнюком, то я на сто процентов был с ней согласен.

Ни вкусный ужин, ни отец, даже не касающийся опасных тем, не пускали ощущение праздника в голову. Я был готов бросить все и поехать к ней, пусть хоть на коленях вымаливая прощение. Да, и я бы даже испортил дорогущий и любимый костюм, встав на колени, лишь бы она снова посмотрела на меня тем взглядом, от которого внутри строились целые города, и желание видеть ее улыбку как можно чаще распространялось с огромной скоростью. И осознание того, что я сам все испортил, делало только хуже, заставляя ковыряться вилкой в тарелке. Аппетита не было, как и желания участвовать в непринужденном разговоре за столом.

А потом телефон звякнул, от неожиданности заставляя едва не выронить вилку из рук. Под внимательными глазами родителей, тут же метнувшихся ко мне, я сунул руку в карман, чувствуя, как надежда пробивается сквозь страх. Мне так хотелось, чтобы это была она.

И, кажется, мое рождественское желание было исполнено, потому что на экране высветилось ее имя и короткое “я приду”.

Я подскочил из-за стола, бросив салфетку на стул, под непонимающий взгляд отца. Мама, кажется, сразу поняла, что к чему, потому что ее лицо озарилось понимающей улыбкой. Она тут же повернулась к мужчине, легко качнув головой.

— Я позвоню, — проговорил я, вылетев из кухни, захватил пальто и вышел из дома, надеясь, что успею вовремя.

Но у машины были свои планы. Она отказывалась заводиться. Как бы я ни пытался, но раз за разом она слала меня в далекое путешествие, куда должна была отправить Изабелла.

Было так страшно упустить еще один шанс. Было страшно не суметь воспользоваться им, чтобы все наладить. Но почему-то все было против того, чтобы в эти треклятые семь вечера я оказался в парке. И даже связь, которая почти сразу после ее сообщения пропала.

И какое-то совершенно не свойственное мне отчаяние накрывало с головой, пытаясь вытеснить теплую надежду на то, что я что-то придумаю. Именно в этот вечер мне до безумия хотелось верить в то, что рождественское чудо существует. И, может быть, это исполнилось мое желание. Или у мамы дар убеждения работал лучше, чем мой, но отец возник перед окном моей машины, когда я почти сдался, устало опустив голову на руль.

Я открыл дверь, встречая серьезный взгляд мужчины, которым он награждал меня всякий раз, когда был мной недоволен. И я уже даже приготовился к тому, что за этим последует очередная лекция о том, что я идиот.

— Я не одобряю того, что ты сделал ровно то, чего я просил не делать, — ух ты, я оказался прав, но это не принесло удовольствия, только огорчение, заставляющее вымученно вернуть голову на сцепленные на руле руки. — Но я рад, что ты ведешь себя, как мужчина. Хотя, конечно, твое решение сдаться не принимаю. Это было неправильно.

— Будто я сам не знаю, — буркнул я. — Сам представь, чтобы было, если бы об этом все узнали.

— Пытался защитить ее, я понимаю, — заметил он, — именно поэтому стою здесь, — проговорил отец. Я посмотрел на него, пытаясь понять, о чем вообще шла речь. И тут он непривычно мягко улыбнулся, подняв в воздухе связку ключей. — Можешь взять мою машину.

Я неверяще смотрел на непривычно доброго отца, гадая, не выпил ли он чего-то лишнего, но взгляд голубых глаз, таких же, как у меня, оставался ясным, поэтому я выскользнул на улицу, порывисто обнял его, пытаясь вложить в этот простой жест все то, что хотел сказать, но не мог подобрать слов.

— Спасибо.

— С рождеством, сын.

— С рождеством.

— А теперь поторопись, пока она не поняла, какой ты болван, — он усмехнулся, как в детстве потрепав меня по волосам. В этот момент стало еще теплее, словно вся жизнь снова приобрела оттенки, позволяя поверить в то, о чем говорили многие. Семья именно тот уголок спокойствия, тишины, принятия и поддержки, даже когда с твоими действиями не соглашаются, отрицают и не принимают. Семья просто отходит в сторону, позволяя жить так, как тебе нужно. И я был чертовски рад тому, что мой отец это понял.

И всю дорогу, которая казалась мне просто ездой по кругу, который все никак нельзя разорвать, я пытался не дергаться, посматривая на время почти каждую минуту. И почему-то именно сейчас секунды решили быстрее складываться в минуты, приближающие опоздание. И я до безумия надеялся, чтобы она тоже опоздала или задержалась.

Я выбежал из машины на одиннадцать минут позже, чем нужно было. Парк в это время пустовал, почти так же, как и во все вечера до этого, словно только Изи находила в нем какое-то особое очарование. И это делало ее еще привлекательнее, оставляя лишь мысли о том, что она стоила всех рисков, страхов и часов без сна, которые я провел пытаясь не думать.

Но моя надежда вновь стерлась хватающим за плечи отчаянием. Рядом с едва виднеющимися снежными ангелами никого не оказалось. Только два затоптанных силуэта, от которых что-то сжалось в груди, а затем рассыпалось.

Она не пришла, и от этого меня накрывала та же безысходность, что и в машине. Правда, тогда, в самый пик почти кричащего отчаяния, появился отец с ключами от своей машины. Может быть, сейчас тоже кто-то должен был появиться, словно волшебный ангел?