– Э-э-э… – Я натягиваю рукава. – Я ненавижу молоко, но люблю есть с ним хлопья.
– А я ненавижу шоколад.
– Что? – со смехом восклицаю я. – Шоколад
– А я ненавижу.
– Ничего себе! – Я притворяюсь, что возмущена. – Ты странный.
На его губах появляется чуть заметная улыбка.
– Твоя очередь.
– Я ненавижу свою мать.
Мэддок ничего не говорит, и я смотрю на него.
– Но в этом нет ничего удивительного, правда?
Он хмурится.
– Она всегда была дрянью, всю жизнь, сколько я себя помню. Но был короткий промежуток времени, когда все было не так хреново, как обычно. Хочешь знать почему? – Я криво усмехаюсь. – Один из ее клиентов втюрился в нее. Он знал, чем она зарабатывает на жизнь, и ей не нужно было врать о том, кто она и что. Он принял ее, испорченную и пользованную. Меня тоже. Он даже заявлял, что у него есть свои дети, но я никогда не встречалась с ними.
Я смотрю в небо.
– С ним мать стала лучше, она не бросила принимать наркотики, но хотя бы стала похожа на человека, а не на игрушку, в которой садятся батарейки. И она по-прежнему занималась проституцией, но он, похоже, не возражал. Впервые в жизни у меня был ужин. Каждый вечер, когда на трейлерах начинали вспыхивать светильники с датчиками – в нашем районе не было уличного освещения, – я бежала домой. Радовалась идиотской еде – обычным макаронам с сыром и хот-догам или рису с соусом. Знаю, глупо, но в то время мать впервые в жизни заботилась о том, чтобы я не осталась голодной. Я уже была в том возрасте, когда могла сама сделать себе хлопья, так что мне казалось, что это круто. Длилось все это где-то год.
– Что произошло?
– Я все испортила.
– Как?
Сделав глубокий вдох, я смотрю на Мэддока.
– Своим половым созреванием.