Уоллис пожимает плечами. Коул хлопает его по плечу. В быстро пустеющем магазине остаемся мы с Уоллисом. Почему Уэстклифф-Хай лучше его прежней школы? Я не смею спросить об этом, по крайней мере пока. Все, что мне сейчас надо, так это выбраться отсюда.

Так как насчет суши?

Ты все еще хочешь? – спрашиваю я. – Ты же съел все, что было на столе.

Он улыбается. Ты, очевидно, не обращала внимания, сколько я ем за ланчем. Если ты скажешь, чтобы я ел дальше, я буду есть. Я способен умять тонну еды. Ну что? Суши?

Да, пожалуйста.

Мы выходим из магазина, и холодный воздух проникает сквозь мой костюм. Торопимся к машине Уоллиса; пока я запрыгиваю на пассажирское сиденье, он срывает с себя парик и шарф и бросает все это назад, включает печку, и мы отправляемся в известный ему суши-ресторан.

– Почему ты знаешь гораздо больше мест, куда здесь можно пойти, чем я? – удивляюсь я. – Ты же не так давно переехал.

Он пожимает плечами, продолжая улыбаться. Мы подъезжаем к ресторану со светящейся надписью над дверью: «СУШИ».

– Они что, минималисты или просто не смогли ничего придумать?

– Я… не знаю, – говорит Уоллис. Так приятно снова слышать его голос. – Оба варианта одинаково вероятны.

Уже достаточно поздно, и посетители, приехавшие сюда поужинать, расходятся. А толпа людей, возвращающихся с празднования Хеллоуина, еще не объявилась. Внутри этого скупо названного ресторана очень чисто и шикарно. Хостесс усаживает нас с Уоллисом в кабинку, поднимает стенки, и мы оказываемся отгорожены от соседей.

– По пятницам здесь пятидесятипроцентная скидка. – Уоллис с интересом изучает меню. – Что ты обычно предпочитаешь?

– Хм. – Ненавижу признаваться в подобных вещах. – Просто калифорнийские и филадельфийские роллы. – Точно знаю, что в таких случаях люди думают: «Да ты вообще любишь суши?» «Заказываешь самые обычные, банальные роллы. И не хочешь попробовать что-то действительно хорошее». «Вау, ты такая скучная. Зачем ты вообще живешь?» «Будь пооригинальнее».

– О, какая замечательная идея, – говорит Уоллис, все еще глядя в меню. – Чем проще, тем лучше. Я могу съесть целый стол филадельфийских роллов за один присест.

Мы делаем заказ сразу же, как только официант приносит горячие полотенца. Я заворачиваю в свое холодные руки и чуть ли не растекаюсь по стулу от удовольствия. Мое семейство вечно говорит, что руки у меня как ледышки, но я не замечаю этого, пока они не начинают согреваться.

– Ну как тебе вечеринка? – спрашивает Уоллис. – Я рад, что ты смогла выбраться.

«Смогла выбраться» звучит как «засунула свои сомнения куда подальше», и тут он прав.

– Мне понравилось. Это было… это было забавно.

Уоллис, смотревший до того на свои руки, поднимает глаза:

– Правда? Ты мало говорила.

– Как обычно.

– В школе ты гораздо разговорчивее.

Я улыбаюсь:

– В школе я много пишу. Но я и этого не делала, пока не появился ты.

Он нерешительно интересуется:

– Почему так?

– Не знаю. Просто мне это не нравится.

– Ты не слишком хорошо учишься, верно?

– Действительно, не слишком.

– Я тоже. – Он снова смотрит в стол. – Я считаю, что вроде как уже знаю, чем хочу заниматься, и школа кажется мне пустой тратой времени. А родители вроде как считают, что мы ничего про себя не понимаем, и потому заставляют заниматься всем подряд. Дождаться не могу, когда все это кончится.

–  Правда? – Я произношу это так громко, что сама пугаюсь. Уоллис снова смотрит на меня. – Я… Я хочу сказать: да, школа выматывает. Все время твержу об этом родителям. Я хочу сосредоточиться на искусстве и, возможно, поступлю в колледж, так какое значение имеет то, что осталось от выпускного класса?

– Глупо, правда?

– Ужасно глупо.

Он откидывается на стуле:

– Слава тебе, Господи. Я думал, у меня что-то вроде клаустрофобии, и потому я такой раздражительный.

– Школьной клаустрофобии.

– Школьной клаустрофобии. Как в «Сиянии», но только действующие лица – подростки.

Я смеюсь. Уоллис улыбается. Официант приносит нам суши, и меня от макушки до кончиков пальцев на ногах пронизывает счастье. Отчасти я понимаю, что глупо быть счастливой оттого, что кто-то наконец согласился с тобой. Родители тоже знают, что я не люблю школу и не хочу больше учиться. Уверена, что большинство учителей также в курсе этого. Им известно, что меня гораздо больше интересуют мои рисунки, чем домашние задания, или спортивные соревнования, или танцы. Возможно, они даже догадываются, что мне проще жить в Интернете, хотя в этом я сомневаюсь.

Уоллис – первый человек из тех, кого я встретила в жизни, кто полностью разделяет мою точку зрения.

Иногда, когда Эмити пробуждается от своих снов о перерождении, она долго смотрит на спящего Фарена и думает, что было бы, не прими она предложения Стража. Фарен был бы мертв. Она, возможно, тоже. У Стража не было бы носителя, и ноктюрнианцы терпеливо ждали бы, когда он появится.

Иногда, когда Эмити пробуждается от своих снов о перерождении, она долго смотрит на спящего Фарена и думает, что было бы, не прими она предложения Стража.

Фарен был бы мертв.

Она, возможно, тоже.

У Стража не было бы носителя, и ноктюрнианцы терпеливо ждали бы, когда он появится.

Глава 15

Глава 15

Уоллис понимает много вещей.

Он понимает, что пиццу нужно сначала выесть до корки, а ту съесть напоследок. Он понимает, что спортивные штаны и толстовка определенно лучше всякой другой одежды. Он понимает, что общаться проще, если между тобой и твоим собеседником находится экран или просто лист бумаги.

Первая половина ноября пролетела незаметно. Каждый день, просыпаясь, я испытывала странное желание пойти в школу. Теперь я зависаю у своего шкафчика по утрам не потому, что мне трудно заставить ноги передвигаться, чтобы пойти в класс, а потому что около него меня поджидает Уоллис, а стоять с ним в коридоре мне нравится больше, чем сидеть в классе. Иногда я иду не к своему, а к его шкафчику, и мы недолго стоим там. Мы не разговариваем, потому что вокруг много народа, а писать на вертикальных поверхностях Уоллис не любит. На уроках я рисую наброски для «Моря чудовищ». Пеку их, как блины, до и после ланча и прячу на дно рюкзака, чтобы Уоллис не нашел. Разумеется, я не думаю, что он способен копаться в моих вещах. Нет. Но блокнот может упасть и открыться, или же вдруг объявится беспутный Трэвис Стоун, схватит его и раздаст рисунки всей школе – пусть детки позабавятся. За ланчем мы с Уоллисом сидим вместе – во дворе, если погода достаточно теплая, но обычно за одним из столиков в столовой, и он передает мне новые главы «Моря чудовищ», когда они закончены, и я проглатываю их, словно голодный зверь. И он вроде как улыбается. Уоллис все понимает.

Уоллис понимает, что чувствуешь, когда творишь.

– У тебя бывает так, что появляется идея истории, или персонажа, или даже просто диалога, или еще чего, и неожиданно возникает ощущение, что весь мир стал ярче? Словно все открывается тебе и имеет смысл? – Говоря это, он смотрит на последнюю свою главу «Моря чудовищ». Мы сидим у теннисного корта позади учебного здания для средних классов. Листья кружатся на пустых кортах на холодном ветру. Я сказала маме, что заберу Салли и Черча после занятий, так что у меня есть предлог для того, чтобы пообщаться с Уоллисом. Мы сидим на разных концах одной скамейки лицом друг к другу.

– Я думаю, поэтому это называют озарением. Ты раскрываешься и впускаешь в себя свет.

Он поднимает глаза и улыбается:

– Да. Точно.

У него ямочки на щеках. Боже милостивый, ямочки. Мне хочется засунуть в них свои пальцы. Он кажется таким славным в свитере, и куртке, и вязаной шапочке со свисающими завязками и маленьким помпончиком на макушке. Мне не холодно, но я не против, если станет теплее.

– А ты пишешь что-нибудь свое? – спрашиваю я. – Кроме фанфиков?

– Иногда. Но, думаю, получается не так хорошо, как фанфики. С фанфиками проще. Это просто игра с чьими-то еще персонажами, и местом действия, и с темами. И мне не важно, хорошо ли у меня получается текст, потому что это весело и забавно. Но когда я пытаюсь писать что-то от себя, то испытываю… постоянное беспокойство. Я всегда не доволен. А ты когда-нибудь рисовала что-то кроме фанфиков к «Морю чудовищ»?

– Немного, – отвечаю я, и мы опять обмениваемся еле заметными улыбками. – «Море чудовищ» – единственное, что меня сейчас интересует.

– А можно посмотреть твои рисунки? К «Морю чудовищ». Я видел их тогда, но не разглядел.

Я читала его фанфики; и кажется несправедливым не показать ему некоторые из моих рисунков. Начало блокнота, который лежит у меня на коленях, придерживаемый руками, набито выпавшими из него набросками персонажей и мест, где происходит действие «Моря чудовищ». Это наброски новых идей для комикса, но Уоллис примет их за упражнения и подражание. Достаю некоторые из рисунков, удостоверившись, что они не являются набросками для страниц настоящего комикса, и протягиваю их ему.

Уоллису требуется на них много времени. Как и все, что он делает, он изучает их медленно и методично. Смотрит на страницу в целом, останавливает взгляд на отдельных местах; затем просовывает палец между двумя страницами, чтобы разделить их, кладет верхнюю страницу вниз стопки, выравнивает стопку, начинает рассматривать следующий рисунок.