— Вау, какие красивые, — сказала она, листая страницы. — Ты очень талантлив.

От её похвалы в груди разлилось чувство гордости. Она рассматривала эскиз ворона, сидящего на крыше соседнего сарая. По телу пробежала волна удовольствия. Почему её слова действовали на меня сильнее, чем похвала кого угодно другого? Я не мог этого объяснить.

Она подняла взгляд: — Ты рисуешь только птиц?

— В основном, — показал я жестами.

— В большинстве случаев? Это ты сказал? — уточнила она, и я улыбнулся, кивая.

Мэгги улыбнулась в ответ.

— Каждый раз, когда я понимаю хоть что-то из языка жестов, это такое волнение. Я спросила у своей учительницы по грамоте, Хейзел, можно ли мне его выучить. Она сказала, что есть такие курсы, но посоветовала сначала подтянуть чтение и письмо — не стоит перегружать себя. — Она усмехнулась, смутившись. — Наверное, я просто слишком хочу уметь говорить с тобой.

Я встретил её взгляд, чувствуя, как внутри поднимается сильное, почти невыносимое чувство. Никто, кроме семьи и Найджела, никогда не пытался выучить язык жестов специально ради меня. Брат Эмер был глухим, поэтому она уже владела им — вот почему мы когда-то так сблизились.

Мэгги вздохнула и снова посмотрела на рисунки. — Ты используешь уголь, а потом раскрашиваешь акварелью?

Я кивнул.

— Очень необычный стиль. Я работаю у художника, Алана Коула. Слышал о нём?

Я снова кивнул. Алан Коул — известный ирландский живописец. Кажется, он тоже учился в художественном колледже, хотя, в отличие от меня, не бросил учёбу на последнем курсе.

— Он, кажется, пишет в основном маслом, но у него есть грантовая программа для молодых художников. Я могла бы показать ему твои работы.

Я покачал головой.

— Нет? Тебе неинтересно? — удивилась она. Я кивнул. — Почему?

Я тяжело выдохнул и отвёл взгляд к окну — сожаление и неловкость пронзили меня.

— Полагаю, долгая история? — мягко спросила Мэгги, и я кивнул. Её глаза потеплели. — Ну, может, расскажешь как-нибудь потом. А если передумаешь насчёт Алана, просто скажи.

Она снова погрузилась в мои рисунки, а я пытался не замечать, как боль сжимает грудь. Когда-то я больше всего на свете хотел быть художником — человеком, который зарабатывает своим искусством. Но всё изменилось, когда маме диагностировали рак. Я тогда учился на последнем курсе, и её болезнь перевернула нашу жизнь. Я полностью потерял способность творить. Источник внутри иссяк. Лишь пару лет назад вдохновение вернулось, но теперь я рисовал только ради самого процесса, не ради признания.

Мэгги перевернула страницу, и моё сердце остановилось. На этот раз там была не птица, а контур руки. Маленькой, женской руки. Я точно знал, кому она принадлежала, и прекрасно помнил, что изображено на следующем листе. Я совсем забыл, что эти рисунки лежали в этой папке — а значит, Мэгги вот-вот узнает, насколько глубока моя одержимость ею.

Я не мог этого допустить. Поэтому сделал первое, что пришло в голову: смахнул папку с её колен, взял её лицо в ладони — и поцеловал.

10

10

Мэгги

Голова закружилась, когда тёплые губы Шея коснулись моих, и я утратила способность ясно мыслить. Я никак не ожидала, что он так поступит, особенно в тот момент, когда я была полностью погружена в его рисунки. От неожиданности дыхание застряло в лёгких — и вырвалось наружу тихим, довольным вздохом. Я бы смутилась, если бы не то, с какой жадностью он меня целовал.

Он делал это так, будто давно мечтал об этом. От одной этой мысли в животе вспорхнули бабочки, поднимая настоящий хаос.

Его губы были настойчивыми, язык легко коснулся моей нижней губы, и поцелуй стал глубже, голоднее. Казалось, он впитывал меня, смакуя каждое мгновение. Его нос скользнул вдоль моего, и от этого нежного движения сердце забилось ещё быстрее. Ладонь Шея легла мне на подбородок, а я не знала, куда деть руки. Неловко опустила их ему на плечи, потом обвила шею.

Я должна была остановить его. Должна была упереться ладонями в его грудь и мягко оттолкнуть. Но не смогла. Я тонула в нём — в его дыхании, в прикосновении, в том, как его язык раздвинул мои губы, сначала осторожно, потом всё увереннее, требовательнее. Его крепкая грудь почти касалась меня, дыхание сбилось, и он слился со мной в поцелуе, пробуя меня на вкус. Я тихо простонала, и этот звук, кажется, подействовал на него — он сильнее прижал меня к кровати, так что спина коснулась матраса, а его рука легла мне на колено и медленно поползла вверх по бедру.

Жар пробежал под кожей. Я провела рукой по затылку Шея, перебирая короткие волосы. Он, будто ведомый той же жаждой, наклонился ближе, навис надо мной, всё так же целуя — глубоко, отчаянно, так, что у меня закружилась голова.

Ещё минуту назад мы просто сидели рядом, рассматривали его рисунки. А теперь… как мы дошли до этого? И почему это было так хорошо?

Мы отстранились, оба тяжело дыша. Глаза Шея скользили по моему лицу, дыхание рваное. Он нежно провёл пальцами по моей щеке, смотрел так, будто не верил, что я настоящая. Сердце предательски дрогнуло. Я всё ещё не могла прийти в себя — мысли спутались. В его взгляде мелькнуло сожаление, он отстранился и сел. Я тоже приподнялась. Шей поднял руки, собираясь что-то показать жестами, но передумал, взял телефон и набрал сообщение.

Всё в порядке?

Я быстро прочла короткий вопрос, подняла глаза — стараясь, чтобы он понял, что я говорю искренне:

— Было больше, чем в порядке, — призналась я, чувствуя, как щёки заливает жар. — Просто… неожиданно.

Шей улыбнулся, задержал взгляд на моих глазах. Потом улыбка сменилась чем-то иным — его взгляд потемнел, губы изогнулись в ухмылке. Он убрал прядь волос за моё ухо, его пальцы были мягкими, осторожными. В животе снова вспорхнули бабочки. Он наклонился ближе — и я уже почти закрыла глаза, думая, что он снова поцелует меня, когда вдруг снизу раздался голос отца:

— Ужин готов!

Шей нехотя отстранился и поднялся. Я осталась сидеть, всё ещё не до конца осознав, что произошло, наблюдая, как он подбирает папку с рисунками, которую скинул с моих колен в порыве. Что на него нашло? Почему он так внезапно… сорвался?

Несколько листов выскользнули, и мой взгляд зацепился за один из них. Это был карандашный набросок, пока не раскрашенный. Я видела лишь половину — остальное закрывали другие страницы. Но этого хватило, чтобы понять: там было чьё-то лицо.

Нет. Не может быть.

Один глаз, часть носа — до боли знакомые черты. Он… нарисовал меня?

Шей собрал бумаги, и я поспешно отвела взгляд, чтобы он не заметил, что я подглядываю. Принялась поправлять рубашку, чуть помятую во время поцелуя, сердце стучало так громко, что казалось, он должен его слышать.

Он действительно нарисовал меня?

Я не знала, как к этому отнестись. Художники ведь не рисуют кого попало, правда? Значит, это что-то значило. А потом я вспомнила — он поцеловал меня как раз в тот момент, когда я собиралась увидеть рисунок. Неужели он сделал это, чтобы отвлечь меня?

Неловкое сомнение кольнуло в груди. Я думала, что он поцеловал, потому что хотел, но теперь уже не была уверена. Может, ему просто стало неловко, что я увижу портрет? Нарисовал ли он меня потому, что я показалась ему интересной? Или он не хотел, чтобы я подумала, будто его рисунок что-то значит?

Возможно, я всего лишь случайная модель. Просто попала под руку.

Запутавшись в собственных мыслях, я наблюдала, как он убирает папку в ящик, а потом последовала за ним вниз, на кухню. Села за стол, пока Шей помогал отцу разложить еду — точно так же, как в прошлый раз.

— Пахнет восхитительно, Юджин, — похвалила Стефани.

Запечённая баранина с картофелем, розмарином и винным соусом сводила с ума одним запахом.

— Рад слышать. Накладывайте, — улыбнулся Юджин, затем повернулся ко мне: — Ну что, Мэгги, как тебе искусство Шея?

Шей сел рядом. Я ощущала его тепло, помнила вкус его губ — настойчивых, но нежных. В голове до сих пор кружилась лёгкая эйфория, смешанная с растерянностью. И всё же любопытство не отпускало. Я жаждала увидеть тот рисунок, в котором, как мне казалось, была я.

Я никогда не любила фотографироваться — даже отказала мистеру Коулу, когда он предложил однажды написать мой портрет. Так почему же мысль о том, что Шей мог нарисовать меня, вызывала столько трепета?

Нужно было взять себя в руки. Возможно, он и правда просто практиковался. Без всякого подтекста.

— Это великолепно, — наконец ответила я, бросив взгляд на Шея. — Ваш сын очень талантлив.

Наши глаза встретились — и я снова мысленно оказалась в его комнате, под ним, когда он целовал меня. Интересно, что бы случилось, если бы нас тогда не прервали? Он поцеловал бы меня ещё раз? Всё зашло бы дальше? Хотела ли этого я? Хотел ли этого он? В конце концов, для него поцелуй мог не значить столько, сколько для меня.

— Не знала, что ты художник, — сказала Стефани, с любопытством глядя на Шея. Я помнила, как он говорил, что вроде бы ей не нравится, но я не уловила этого в её поведении. Её красивые карие глаза казались открытыми и доброжелательными — никаких признаков неприязни.

Вместо ответа он лишь кивнул и вернулся к еде. В её взгляде мелькнула тень обиды, но, как и я, Стефани, скорее всего, не знала языка жестов, а писать целый разговор во время ужина он, разумеется, не собирался.