Берд Ханна Пообещай мне это

Берд Ханна

Пообещай мне это

Информация

Информация

Уважаемые читатели! Данный перевод предназначен исключительно в ознакомительных целях, в связи с тем, что эта книга может быть защищена авторскими правами. Просим незамедлительно удалить файл после прочтения. Особенно напоминаем, что копирование и распространение без упоминания переводчика запрещено. Спасибо за понимание.

Переведено для канала https://t.me/books_lover1111

Перевод: Даша

Вычитка: Катрин К, Анна

Примечание автора

Примечание автора

Дорогой читатель,

Как всегда, для меня огромная честь, что вы взяли в руки мою книгу. Я безмерно благодарна за возможность создавать эти истории, и Лео с Каллумом с самого начала заняли особое место в моём сердце.

Да, эта книга — о их истории любви. Но в то же время она рассказывает о пути Лео через горе после мертворождения их дочери двенадцать лет назад. В ней есть воспоминания о беременности и потере, переданные через письма, написанные их дочери, Поппи. Эта тема, безусловно, тяжёлая для многих, и я хочу, чтобы вы позаботились о себе и своём душевном равновесии. Пожалуйста, читайте с осторожностью. Если упоминания о выкидыше, мертворождении или потере ребёнка причиняют вам боль — возможно, стоит выбрать другую мою книгу.

И каждой женщине, которая может узнать себя в этой истории — мне искренне жаль ту потерю, которую вам пришлось пережить. В вас заключена безмерная сила. Никогда об этом не забывайте.

С любовью,

ХБ

Посвящается с любовью моей сестре, Бренди.

И нашей прекрасной маме, которая несла Бренди в своём сердце всю жизнь.

Я люблю тебя, мамочка.

Пролог

Пролог

12 лет назад

Леона

Если бы я не знала лучше, я бы подумала, что город горит.

С этой высоты уличные фонари и освещённые окна сливаются в море мерцающих искр — словно угасающий костёр. Я бросаю взгляд на Каллума — на жёсткую линию его челюсти и мягкость в глазах.

Нет, не угасающий огонь. Скорее тот, что только разгорается.

— Стоило нарушать правила? — угол его губ дрогнул, когда он произнёс это. Взгляд по-прежнему устремлён в долину, где мерцающие огни Дублина отражаются в блеске, собирающемся у его ресниц. Вечер окрашен печалью с тех пор, как мы уехали из поместья, угрожая прорваться сквозь плотину радости, которую мы так старательно строили. Мы оба знаем, что приближается утро. Просто стараемся отсрочить его, насколько можем.

Я беру его руку с рычага коробки передач, переплетаю наши пальцы и сжимаю трижды — быстро, в нашем ритме. Он говорит о воротах у подножия горы, которые он заставил меня открыть вручную. Судя по количеству машин, припаркованных на смотровой площадке, не мы одни нарушили закон, так что мои страхи уже притихли.

— С тобой всегда стоит, — отвечаю я.

Он издаёт странный смешок — наполовину смех, наполовину всхлип — и вытирает нос тыльной стороной ладони.

— Что я буду делать без тебя, Лео?

Мои брови сами собой поднимаются, но я решаю не упрекать его за это ненавистное прозвище. Последняя ночь вместе — можно и уступить.

— Хм, не знаю. — Порыв ветра трясёт машину, сгибая деревья и траву, устремляясь вниз, к городу. — Может, наконец выспишься, и твой дядя перестанет ненавидеть меня за то, что я держу тебя допоздна.

Мы одновременно смотрим на часы на приборной панели. Едва перевалило за одиннадцать. — Начиная с завтрашней ночи, — добавляю я.

Мышца на его челюсти дёргается. Ему не нравится, когда я говорю о жизни после моего отъезда. Он просто не может поверить, что я действительно вернусь.

Я освобождаю руку и касаюсь его подбородка, прижимая большой палец к знакомой впадинке от шрама — воспоминанию о его днях в гэльском футболе, в правилах которого я до сих пор путаюсь, несмотря на все его объяснения.

— Эй, — шепчу я. Его длинные ресницы дрожат, когда он наконец поднимает взгляд на меня. Почему у мужчин всегда самые красивые ресницы? Они делают его и без того слишком привлекательное лицо почти нечестно прекрасным. — Сегодня мы счастливы, помнишь? Ты обещал мне — никакой грусти до утра.

Его взгляд становится серьёзным; ярко-зелёные глаза внимательно изучают моё лицо, будто он старается запомнить каждую черту.

— Легко тебе говорить. Ты выпила достаточно сангрии, чтобы усыпить лошадь.

Мы оба смеёмся. Его смех — низкий гул грома под звоном моего собственного.

— Сам виноват, нечего было вести меня в испанский ресторан.

— Я не ожидал, что у креветок будут глаза, когда их принесут на стол.

Перед глазами всплывает, как он, морщась, пытается оторвать головы креветкам, забрызгав белую рубашку. Я не могу сдержать смех.

Он бросает на меня укоризненный взгляд, но в уголках губ прячется улыбка.

— Это было не смешно! Еда не должна смотреть на тебя!

Это наша последняя ночь здесь. На какое-то время, по крайней мере.

Я отстёгиваю ремень безопасности и, неловко балансируя, перелезаю через консоль на заднее сиденье. Чёрное платье задирается — наверняка что-то показывая, но он не жалуется.

Теперь он просто смотрит на меня — тем самым тяжёлым взглядом, который обволакивает, как тёплое одеяло. Я похлопываю по сиденью рядом: — Иди сюда. Места хватит на двоих.

Он бросает взгляд за моё плечо, в окно. — Здесь же другие машины.

— И все они слишком заняты своими задними сиденьями, чтобы следить за нашим.

— Тут ты права. — Не раздумывая, он протискивается через узкое пространство между сиденьями и с глухим ударом плюхается рядом. Лицо вспыхивает от усилия.

Я наклоняюсь, снимаю туфли на каблуках — не самый практичный выбор, особенно после прогулки по мощёным булыжником улицам. С алкоголем в крови возвращаться стало ещё сложнее. За лето, проведённое здесь, я так и не перестала удивляться, насколько древние даже самые обычные вещи вроде дорог. По американским меркам — архаика.

Поворачиваясь, я закидываю одну ногу ему на колени и устраиваюсь сверху. Его ладони находят мои бёдра, удерживая меня на месте. Если бы я подняла взгляд, наверняка увидела бы другую машину позади, где пара так же потерялась друг в друге. Но я не поднимаю — слишком занята тем, чтобы запомнить его лицо.

Светлые кудри отрастают, касаясь ушей и падая на лоб. Я запускаю в них пальцы — он тихо стонет. Его челюсть, покрытая лёгкой щетиной, напрягается. В последние дни некогда бриться или стричься — каждая минута на счету.

— Как я могу попрощаться с тобой? — его голос едва слышен. Комок подступает к горлу, я еле дышу. Он заправляет прядь моих волос за ухо, и это нежное движение разбивает меня на части.

— Никак, — выдыхаю я. Воздух тяжелеет. Его большой палец смахивает слезу с моей щеки. — Ты не попрощаешься, Каллум. Скажешь: «До скорого». Увидишь, май придёт быстрее, чем кажется, и мы снова будем вместе. Потом я закончу колледж и вернусь навсегда. Всё случится так быстро, что ты пожалеешь, что у тебя не было побольше одиночества. Потому что когда я стану твоей, я стану твоей навсегда.

— Мне нравится, как это звучит. Навсегда. — Его улыбка призрачна, будто соткана из света. — Можно, чтобы оно началось уже сейчас?

— Оно началось в тот момент, когда ты вошёл на кухню. Я пропала тогда.

Слёзы снова наполняют его глаза, переливаются через край. Он закрывает их, и крошечная капля катится по щеке. Я целую её, чувствуя соль на губах.

Он опускает голову мне на грудь. Его дыхание, горячее и тяжёлое, пробивается сквозь тонкую ткань платья, заставляя кожу пылать, а сердце биться быстрее. Его руки скользят выше, касаясь моих бёдер, где платье задралось. Медленно, мучительно медленно, пальцы поднимаются — под подол, под резинку тонких кружевных трусиков. Он тянет её, вырывая из меня тихие вздохи желания.

— Обещай, что вернёшься ко мне. — его губы шепчут эти слова у меня на ключице. Он не мог произнести их вслух. Как, если я почувствовала их прямо в своей душе?

— Обещаю.

Вторая рука легла рядом с первой у меня на правом боку — я на миг не поняла, что он делает, пока не услышала отчётливый треск ткани. Эластичная резинка моего белья соскользнула к бедру — он разорвал его пополам. Через секунду проделал то же с другой стороны, освобождая меня единственным способом, который позволял нам не разъединяться ни на мгновение.

Он поднимает на меня взгляд, и я пользуюсь моментом, накрывая его губы своими. Знакомый вкус, смешанный с горечью красного вина, которое он пил за ужином, этого достаточно, чтобы полностью протрезвить меня. Каждая деталь становится ясной. Наши языки соприкасаются, вызывая волну восхитительного тепла, проникающего до самых вершин моих бедер.

С моих губ срывается стон, вибрирующий на его губах. Он просовывает руку между нами и неуклюже возится с пуговицей и молнией на своих брюках. Я наклоняюсь вперед на колени, чтобы дать ему место, и он пользуется моим положением, кусая сосок через тонкую ткань платья.

— В яблочко, — бормочет он, криво усмехаясь.

Я фыркаю. — Ты как ребенок.

— Правда? — Его рука скользит между нами, два пальца входят в меня, а ладонь давит на мой клитор. — Потому что я чувствую себя взрослым мужчиной.

— Перестань портить момент, — шепчу я, двигаясь на его руке в поисках ещё большего наслаждения.

— Твоё тело говорит мне, что я ничего не испортил. — Он поднимает одну бровь и снова касается моего соска и я испытываю прилив удовольствия, который оседает где-то в животе.