— Полегче, ковбой, — говорю я с южным акцентом. — Я не смогу отнести тебя в кровать, как ты меня.

Том тихо смеётся, но остаётся сдержанным. Группа женщин за стойкой бросает на него взгляды, и он поворачивается к ним спиной, делая ещё один глоток.

— Мы можем вернуться, — предлагаю я, перекрикивая звонкое блюграсс-пение.

— Парень в порядке, — говорит Конор, подходя к нам и забирая у меня свой Guinness. — Спасибо. — Он осушает бокал в три длинных глотка и хлопает Тома по плечу. — Хорошее начало. Ещё?

— Нет-нет, — отмахивается Том. — Одного достаточно.

Плечи у Тома немного расслабляются. Я напоминаю себе, что они с Конором дружат с детства. Если Конор не беспокоится за него, то и мне нечего.

Конор фыркает:

— Не думай о Джен, ладно? Её ведь даже тут нет.

Я коротко улыбаюсь — начинаю всё лучше понимать его акцент.

— Нет, — губы Тома опускаются. — Джен махнула на меня рукой. Я сказал Брэдy, что не буду записывать альбом.

Конор с силой хлопает его по спине. — Молодец, парень. Да пошли они.

Я улыбаюсь, глядя, как они чокаются бокалами.

— Кара будет чертовски рада тебя увидеть, — говорит Конор. — Вот это будет шоу. Вся старая компания снова вместе.

По какой-то причине мозг выдаёт команду: не блевани.

— Какое шоу? — спрашиваю.

Том обнимает меня за талию, расслабленный, в то время как я превращаюсь в деревянную статую.

— У неё концерт в Лос-Анджелесе в тот же уикенд, что и у нас. Она будет нашим разогревом, а потом мы вместе удивим всех — споём If Not for My Baby.

— Впервые они исполнят её вживую с оригинального тура, — добавляет Конор.

— Не может быть, — говорю я, хотя горло будто сжимается. Можно ли внезапно словить анафилаксию? Кажется, у меня аллергия на эту новость. — Наш последний концерт — через неделю, в Hollywood Bowl — закончится тем, что вы с Карой споёте нашу… твою песню?

Том кивает, будто всё это совершенно естественно.

— Классно! Очень круто. Просто супер, — выдыхаю я и пытаюсь найти спасательный выход из разговора. — Извините, мне нужно в дамскую комнату.

Возможно, Том что-то отвечает вроде звучит хорошо, но я уже ничего не слышу — в ушах звенит, банджо гремит как похоронный звон, и мне просто нужно на воздух. Проталкиваюсь сквозь толпу и выхожу наружу, где вспоминаю, что сейчас июль в Остине, и воздух жарче, чем в душном баре.

Снимать нечего — на мне чёрная майка, обрезанные джинсовые шорты и ковбойские сапоги. Я хожу взад-вперёд по парковке, пока не остаются лишь стрёкот цикад и гул уличных фонарей. Парковка пустая, над головой — чёрное небо, усеянное звёздами. Я оседаю у стены и закрываю глаза, вдыхая ночной воздух.

Ну и что, что Том и Кара снова встретятся в Лос-Анджелесе? Почему это должно меня волновать? Ведь я просто сплю с ним, не больше. Я не хотела заботиться о таких глупостях. Неделями — да что там, целую жизнь — я старалась не допустить именно этого чувства.

Комар садится мне на плечо, я шлёпаю по нему так сильно, что аж больно. На ладони ничего — поздно. Уже слишком поздно. Я не хотела, но всё равно... И теперь думаю только о том, что останется от меня, когда всё закончится. Вот почему мы никогда не говорим о конце тура. Это не игра «кому меньше не всё равно», как я раньше думала. Просто мы оба до смерти боимся.

Откуда-то изнутри поднимается липкий, незнакомый ужас — а что, если я уже никогда не буду прежней? Как можно быть прежней после Тома? Может, я уже повторила ошибку мамы — позволила мужчине изменить меня к худшему. Теперь на мне клеймо — «испорченный товар».

— Чёрт, — выдыхаю я и со всей силы откидываюсь затылком к стене. — Чёрт возьми.

— Ночь не задалась?

Я поднимаю взгляд — и вижу последнего человека, которого хотела бы увидеть.

30

30

Грейсон выглядит не лучшим образом под резким светом стоянки. Он засовывает телефон в карман, лицо покрыто потом, взгляд мутный.

— Могла бы сказать то же самое, — отвечаю я, поднимаясь на ноги.

— Крепкие тут напитки.

— Похоже на то. — Когда он, пошатываясь, приближается, я спрашиваю: — Ты в порядке? Это было… тяжело. С Джен.

— Ага. — Его дыхание, пахнущее водкой, обдаёт мне лицо, и я понимаю, насколько он близко. — Надо было предугадать.

Я отступаю на шаг, чтобы не стошнило.

— На самом деле, — он разворачивается на пятках, — не в порядке.

Инстинкт помочь мгновенно гаснет из-за жесткости в его голосе. В нём звучит злость, капризная обида, как у зазнавшегося школьного хулигана, которому не дали желаемое. Я — миниатюрная блондинка, всю жизнь жившая почти в глуши. Это чувство я знаю слишком хорошо. Поэтому поворачиваюсь и быстро направляюсь обратно к бару.

Но Грейсон хватает меня за запястье с такой силой, что я не могу вырваться.

— Не хочешь узнать, почему я не в порядке, Клементина?

— Отпусти меня.

— Ему ведь всё достаётся, да? И будет доставаться дальше.

— Грейсон...

— Каждая фанатка, кричащая его имя каждую ночь, будто бежит к нему в объятия. Каждая статья. Каждое интервью. Каждая песня, которая просто появляется в его голове, целиком.

Я пытаюсь разжать его пальцы, но хватка железная.

— По крайней мере, мне доставались женщины. Но не ты. Я ведь никогда тебе не нравился, да?

— Я сказала, отпусти.

— Почему он должен получить и тебя тоже? Посмотри на меня и скажи — ты правда думаешь, что хоть одна женщина когда-нибудь говорила мне “нет”? Просто посмотри и скажи.

Сердце колотится так, что больно в груди. Мама научила меня бить кулаком, когда мне было девять. Я слежу, чтобы не поджать большой палец, и замахиваюсь, но он ловит вторую руку и прижимает меня к стене.

— Ударить меня собралась? — рявкает он. — Ты что, спятила?

— Ты мне больно делае...

— Наверное, да, если даёшь этому долговязому неудачнику тебя трахать. — Говорит это почти себе, но сжимает мои запястья ещё сильнее. Я пытаюсь вырваться, но лишь тяну его ближе. — Клементина, — выдыхает он, — я мог бы сделать тебе так хорошо...

Грейсона резко оттаскивают назад, прежде чем он успевает договорить. В дрожащем свете фонаря Том держит его за воротник, как котёнка за шкирку. Он нависает над ним. Я никогда не видела его таким злым.

— Что, чёрт возьми, с тобой не так?

Я едва успеваю вдохнуть, как Грейсон наносит удар. Его кулак попадает в цель с глухим треском, второй удар — влажный, хрустящий. Меня мутит. Но третий удар — от Тома, и он сбивает Грейсона с ног. Тот падает на асфальт, судорожно хватая ртом воздух, потом вскакивает и бросается снова. Я вскрикиваю, когда они врезаются в стену рядом со мной. Длинные руки Тома дают ему преимущество — резкий толчок, и Грейсон снова оказывается на земле. В этот раз Том прижимает его ногой к рёбрам, не давая подняться.

Кто-то кричит — и только через секунду я понимаю, что это я.

Грейсон поворачивается на бок, кашляя.

Том оборачивается ко мне — из носа у него течёт кровь, глаза блестят… тревогой. Он волнуется?

— Ты в порядке?

— Всё хорошо, — говорю я, хватая его за руку. — Всё хорошо. Твоё лицо...

Мои слова тонут в звуках приближающихся шагов.

— Здесь, — кто-то кричит. — Я слышал крики!

— Это его голос! — отзывается другой.

Щелчки затворов, вспышки, крики: «Холлоран! Холлоран!» Папарацци. Они уже здесь.

Я не думаю ни секунды.

— За мной!

Сжимая руку Тома, я бегу через парковку и сворачиваю в переулок рядом с Dime a Dozen. Семь или восемь фотографов несутся за нами, но мы не сбавляем шаг. Я не позволю, чтобы фотографии с его разбитым носом и окровавленными кулаками облетели интернет завтра утром. Весь этот кошмар — моя вина.

Но переулок упирается в сетчатый забор, и мы замираем.

— Чёрт.

Том быстро осматривает меня, потом ловко карабкается наверх и спрыгивает с другой стороны, словно это ничего не стоит.

— Твоя очередь, — говорит спокойно, даже с кровью, текущей по лицу.

— Я же в два раза ниже тебя. Сломаю ногу или ещё что-нибудь.

— Думаешь, я позволю, чтобы с тобой что-то случилось?

Он абсолютно серьёзен. И времени спорить нет. Я цепляюсь за дрожащий металл, карабкаюсь вверх не так быстро, как он, и перекидываю одну ногу через верх, потом другую. Всё тело дрожит. Забор кажется гораздо выше, чем снизу.

— Я поймаю, — говорит он, раскрыв руки.

И я не думаю ни секунды. Просто отпускаю — и падаю прямо в его объятия. Он даже не выдыхает.

Мои руки всё ещё дрожат на его шее, когда он аккуратно и медленно отпускает меня. На мгновение мы вдыхаем один и тот же воздух. Я ощущаю запах крови на его лице и чистого мыла на коже. Даже с разбитым носом он настолько нелепо привлекателен, что мне хочется облизать его до чиста.

Потом стая нас находит. — Там!

— Сюда, — говорю я, потому что неплохо знаю этот город после всех экскурсий, концертов и походов в торговые центры с Эверли за эти годы. И главное — я знаю, где она сегодня работает. Мы бежим два квартала подряд, мои короткие ноги едва успевают за длинными у Тома, его длинные волосы подпрыгивают, словно у воина, он мчится в бой, щелчки фотоаппаратов почти вдыхают нам в затылки, пока мы не добегаем до Ladybird Playhouse.

— Спрячься там, — указываю я на заросшую тень деревьев вне досягаемости фонарей.

— Клем, ты не...

— Доверься мне, — отвечаю я.

Эверли работает на фойе в местном театре Остина по понедельникам, средам и четвергам с тех пор, как вернулась из колледжа. Я шепчу короткую благодарственную молитву, что она не прогуляла смену ради нашего концерта.