— Эв. — Я проталкиваюсь сквозь очередь. — Эверли!

Рыжие волосы Эверли завертелись, пока она осматривает зал. Её лицо быстро меняется от шока к радости, затем к недоумению. — Клементина? Что ты здесь делаешь?

Я втискиваюсь между парой, которая собиралась отдавать билеты. — Мне нужна твоя машина.

— Да, ок... — Она шарит по карманам, глаза широки от тревоги. — Что случилось?

Пара за мной нервничает. Какой бы поздний спектакль ни начинался — похабный комик, судя по яркому постеру за её головой — уже через пять минут. Мужик ворчит: — Извините...

— Произошла экстренная ситуация, мне нужно одолжить её только на сегодня, я потом оставлю машину у твоей квартиры. Ты не против взять другой транспорт домой?

— Да, да, конечно, — отвечает она.

Она протягивает мне ключи как раз в тот момент, когда гаснет свет в зале — пять минут до начала. Мне в голову пронзительно приходит образ Холлорана, душащего фотографов с камерами на шее.

— Напиши, как доедешь, — говорит она. — Хочу знать, что всё в порядке.

— Ты — спасение. Соскучилась по тебе. — Я целую её в щёку и вылетаю из театра.

Chevy Citation восьмидесятых — раритет. Заводится, как всегда, со второй попытки, с тех пор как мы с ней врезались в дерево, пытаясь увернуться от енота в старших классах.

Я вывожу машину с парковки и резко торможу у обочины, где оставила Тома. Успеваю как раз вовремя: он захлопывает пассажирскую дверь ровно в тот момент, когда трое ошарашенных папарацци замечают его и срываются за нами.

Я жму на газ — педаль уходит в ковролин, и мы срываемся с места. В зеркале заднего вида вспыхивают их всполохи, будто россыпь звёзд в тумане.

Пару секунд слышно только наши тяжёлые вдохи и жалобное урчание старого мотора.

— Дай посмотреть, — говорю я, вливаясь в поток на шоссе.

Холлоран прижал к лицу свою толстовку с эмблемой Trinity, чтобы остановить кровь, и остался в свободной футболке, которая, к моему раздражению, восхитительно подчёркивает длину его рук. Когда он убирает ткань, нос оказывается вдвое больше обычного, а поперёк переносицы пролегает глубокая трещина. Через секунду кровь снова хлещет, стекая по губам.

— Нам нужно в больницу, — я сильнее давлю на педаль.

Том стонет, прижимая свитшот к лицу. — Успокойся.

— Он сломан. Абсолютно точно сломан.

— К чёрту нос, — процедил он. — Нос в порядке. Он, блять, трогал тебя, Клем. — Том опускает стекло и сплёвывает. — Руки к тебе тянул, ублюдок. Чертов извращенец.

— По-моему, ты становишься ещё ирланднее, — пытаюсь пошутить я.

— Я бы его, блять, убил.

Я мгновенно замираю. Между нами повисает гулкая тишина.

— Ты бы не стал, — говорю я наконец, тише.

— Нет, но хотелось, — он откидывает голову назад, голос глушится тканью. — Он это заслужил.

— Том… — Я даже не знаю, что сказать. Всё происходящее напоминает кошмар, который даже моё собственное мрачное воображение не смогло бы придумать.

— Что он вообще там делал? Зачем подошёл к тебе? Следил? Ублюдок конченый.

— Он был пьян, — говорю я. Хотя подозреваю, что дело не только в алкоголе — глаза у него были чёрные, мутные. — Может, пытался купить наркотики. — Я осекаюсь, понимая, как по-матерински это прозвучало. — Но иначе зачем бы ему шататься по парковке, а не тусить внутри? — Пытаюсь вспомнить момент, когда он ко мне подошёл. — Кажется, он с кем-то говорил по телефону.

Том резко подаётся вперёд, будто его осенило. — Папарацци.

— Не может быть.

Он качает головой, ошарашенный. — Это он их вызвал. Был взвинчен из-за статьи… Иначе откуда бы они знали, что я там?

— Забираю все свои слова обратно, — процедила я сквозь зубы. Бедный руль Эверли едва выдерживает мою злость. — Мы расскажем Джен обо всей его мерзости — и пусть его выгонят.

Том снимает толстовку, осторожно трогая распухший нос. Цвета на нём — от сливового до розово-содранного, и его костяшки уже тоже побитые, фиолетовые. Похоже, он успел врезать Грейсону не один раз. Мысль об этом проходит по венам, как газировка — звонко и сладко.

— Джен будет в ярости, — наконец говорит он, — придётся выкинуть его с тура и искать нового клавишника, когда до конца осталась всего неделя.

Фары выхватывают из темноты особенно тёмный участок шоссе, и я прищуриваюсь, стараясь следить за дорогой.

— Всё так быстро закончилось, — тихо говорю я.

— Вот почему ты была не в женском туалете?

Лучше признаться в этом, говорю я себе, чем в том, что у меня случилась нервная истерика из-за его бывшей — той, что разбила ему сердце так сильно, что он чуть не заплакал на нашем втором свидании. Но вслух я только говорю:

— Просто нужно было подышать.

— Клем.

Я вдыхаю, как ребёнок перед первым уколом. Я справлюсь.

— Мне грустно, что всё заканчивается.

Ладонь Тома мягко скользит по моему бедру, и напряжение уходит из тела.

— Мне тоже, — говорит он.

— Но ты ничего не сказал.

— Разве не знала? Моя девочка немного ветреная.

Моя девочка. Моё тревожное сердце колотится так яростно, будто хочет вырваться наружу.

— Справедливо, — шепчу я.

— Но это не обязательно конец. Для нас, я имею в виду.

Но у меня нет сил на этот разговор сегодня. На то, чтобы объяснять, как он ошибается.

— Думаешь, когда-нибудь снова поедешь в тур?

Я замечаю знак Черри-Гроув и включаю поворотник. Несколько миль назад, когда Том решительно отверг идею ехать в больницу, я уже придумала этот план — и теперь не собираюсь трусить. От заборов к возвращениям домой — сегодня я вся из храбрости.

Том трёт подбородок.

— Я сказал Брэдли, что пока не готов подписываться на новый альбом. Что мне нужно время. Он отнёсся с пониманием. Сказал, чтобы я позвонил, когда разберусь, чего хочу дальше. Так что, может быть. Сейчас я куда более оптимистичен, чем раньше.

Я сверяюсь с указателями и понимаю, что успеваю задать ещё один вопрос, прежде чем воплощу свой план.

— А насчёт выпивки…

Белые зубы Тома мелькают в свете уличных фонарей. — А что с ней?

— Джен всегда так за тебя переживает. Но сегодня ты пил пиво.

Это не совсем вопрос, но он всё равно отвечает:

— Когда умер мой друг, тот, о котором я тебе рассказывал… — Том сжимает одну ладонь в другой, подбирая слова. Потом будто решает сменить тему. — Успех первого альбома пришёл вскоре после этого. Я чувствовал вину — и на первом туре натворил ошибок, пока не бросил пить. Джен беспокоится, что я сорвусь, потому что ей важно, чтобы я держал нужный образ. Но у меня всё хорошо уже давно. Было приятно выпить пинту с тобой и ребятами.

— Но ты позволил ей подумать, что сорвался. После Филадельфии.

— Иногда ей полезно немного испугаться.

Он уходит от ответа — ведь мы оба знаем, он сделал это ради меня.

— Поэтому ты ударил Грейсона? Потому что был пьян?

— Я не был пьян, — тихо отвечает он. И я знаю, что это правда. Его глаза ясны, голос — уверенный, звучный. Он не из тех, кого сваливает одна пинта.

— Ты ведь не любишь насилие, — говорю я, поворачивая на свою улицу.

— Нет, — отвечает он. — Не люблю.

Я глушу двигатель и глубоко вдыхаю. Разговор помог отвлечься от безумного решения, которое я приняла, но теперь, когда мы приехали, ладони потеют так же сильно, как лоб у Лайонела, когда он гоняет нас на саундчек.

— Думаю, нам стоит остаться здесь на ночь. Папарацци наверняка пасут автобус.

Том кивает. — Ладно. А где здесь?

Я делаю ещё один вдох, чтобы собраться.

— Это мой дом.

31

31

Не то чтобы я надеялась, что дом окажется пустым, но когда она распахивает дверь, вариантов хуже, чем тот, что я вижу перед собой, трудно придумать. На пороге стоит моя мама — вся в своём великолепии, сто семьдесят восемь сантиметров длинных ног, в коротких шортах, крошечной майке и мужской фланелевой рубашке поверх. Волосы собраны в высокий хвост — блестят, как будто она только что вышла из рекламы шампуня. Хуже всего не это, а то, что из дома орёт Фейт Хилл, и сквозь музыку доносятся голоса, подхватывающие припев и требующие, чтобы мама вернулась к игре. Звучит не страшно? А эти голоса — Майк и Бет.

Глаза мамы расширяются, отражая мои собственные — она, кажется, не меньше удивлена моим появлением, чем видом Тома: он возвышается над нами, с лицом, избитым как у гладиатора, и одеждой, пропитанной кровью.

— Мам, — начинаю я. — Это Том Холлоран.

— Можешь не объяснять, я догадалась, — выдавливает она.

— Рад знакомству, Диана, — говорит он своим тёплым голосом, который совершенно не сочетается с разбитым носом и синяком на пол-лица. — Я много о вас слышал. Самое приятное.

— Клементина Бэмби Кларк, — мама ставит руки на бёдра. — Ты появляешься у меня на пороге после полуночи, за рулём чужой машины, с рок-звездой под руку и вся в крови… Это ты так наверстываешь упущенное за примерное поведение в школе?

Том ухмыляется, прикусывая язык.

— Так ты, значит, Бэмби?

— Бонни, — фыркаю я. — Можно войти? У него сломан нос.

— Ох, прости, конечно, проходите. — И я слишком поздно замечаю, что она, похоже, немного подвыпила.

— Большое спасибо, — кивает Том и пригибается, проходя в узкий коридор моего детства. Я будто попала в странную, искажённую версию реальности.

С лестницы слетает Уиллоу, скользит по полу и врезается в мои голени всем своим телом. Я чуть не падаю, но Том успевает поймать меня за плечи.

— Это Уиллоу, — говорю я, но он уже присел, чтобы погладить её за ушами и под подбородком.

— Красавица, — улыбается он. Потом выпрямляется и спрашивает у мамы: