Я рассказываю ей обо всем. Как он приходил каждое утро с круассанами, как мы вместе играли, как радовало его присутствие бабулю и дядю Бига, как мы напились вчера и целовались до тех пор, пока я не пошла пешком по небу. Я рассказала ей, как я, кажется, слышу стук его сердца, даже если его нет рядом, как чувствую, что у меня в груди расцветают цветы из бабушкиного сада и что я испытываю в точности то же, что Хитклифф испытывал к Кэти…

– Так, остановись на секунду. – Она улыбается, но улыбка у нее какая-то нервная и удивленная. – Ленни, ты не влюбилась, ты помешалась. Я ни разу не слышала, чтобы так говорили о парнях.

– Значит, помешалась, – пожимаю я плечами.

– Bay. Мне бы тоже хотелось помешаться. – Она присаживается рядом на камень. – То есть до этого ты ведь только с тремя целовалась, да и то если это можно назвать поцелуями… Наверное, берегла все напоследок.

Я рассказываю ей свою теорию о том, что семнадцать лет проспала, как Рип ван Винкль.

– Ну не знаю. Мне ты всегда казалась вполне бодрой.

– Ага, я сама не знала. Мне это после вина пришло в голову.

Сара подбирает камень и с неожиданной силой швыряет его в воду.

– Что такое? – спрашиваю я.

Она медлит с ответом, берет еще один камешек и кидает его вслед за первым, потом произносит:

– Я ужасно зла на тебя, хотя на тебя нельзя злиться. Понимаешь?

Еще как понимаю! Я чувствую то же самое по отношению к Бейли.

– Ты просто столько всего скрываешь от меня… я прям не знаю…

Похоже, она по ошибке выучила мою роль.

– Прости, – тихо бормочу я. Мне хочется сказать больше, объяснить ей, но дело в том, что я и сама не знаю, почему избегала ее с тех пор, как умерла Бейли.

– Все в порядке, – снова говорит она.

– Теперь все будет по-другому. – Я надеюсь, что говорю правду. – Обещаю. – Я смотрю на солнце, что гладит речную воду, зеленые листья, влажные камни за водопадом. – Пойдем поплаваем?

– Попозже, – отвечает она. – У меня тоже есть новости. Не то чтобы такие неожиданные, но все же.

Она явно меня подкалывает, и я это заслужила. Ведь я даже не спросила, как у нее дела.

Она ухмыляется мне (и выглядит при этом вполне помешанной):

– Мы вчера затусили с Люком Джейкобусом.

– С Люком?

Ну и дела!.. Если не считать недавних событий, когда он пал жертвой Рейчел, то он всегда был предан Саре. Влюбился в нее во втором классе, безответно. А она называла его «королем Занудляндии».

– Ты разве не затусила с ним в седьмом классе, а потом бросила, когда на тебя обратил внимание тот тупой серфингист?

– Да, по-дурацки вышло. Я согласилась писать тексты для его охренительных песен, и мы пошли погулять – в общем, как-то так.

– А правило насчет Жана Поля Сартра?

– Я решила, что чувство юмора важнее образованности. Жонглирующие жирафы. Ленни, этот парень в последнее время настоящий Халк.

– Он забавный, – соглашаюсь я. – И зеленый.

Она смеется, и в ту же секунду мне приходит эсэмэска. Я копошусь в сумке, надеясь, что это от Джо.

Сара пытается заглянуть мне через плечо и говорит нараспев:

– Ленни пришла любовная записочка от Фонтейна! Дай взглянуть. – Она цепляет телефон у меня из рук, я вырываю его обратно, но уже поздно.

Нам нужно поговорить. Т.

– «Т» – в смысле Тоби? Но я думала… То есть ты же сказала… Ленни, ты что творишь?

– Ничего, – отвечаю я, пихая телефон обратно в сумку. Я уже нарушила свое обещание. – Правда, ничего.

– И почему я тебе не верю? – качает она головой. – Что-то не нравится мне это.

– Все в порядке. – Я сглатываю острый комок в горле. – Ну правда… Я же помешалась, помнишь? – Я дотрагиваюсь до ее руки. – Пойдем поплаваем.

Мы около часа лежим на спине в водах пруда. Я уговариваю ее рассказать мне все про Люка, чтобы не думать про сообщение Тоби. Может, у него что-то срочное? Потом мы карабкаемся к водопадам и становимся под воду, выкрикивая «ЧЕРТ!» в рев потока, как делали с самого детства.

Я ору что есть сил.

Глава 21

Глава 21

(Написано на конверте, найденном под колесом машины на Главной улице)

К тому времени, как я возвращаюсь домой через лес, я успеваю убедить себя, что Тоби, как и я, очень расстроен случившимся, оттого и написал такую отчаянную эсэмэску. Может, он просто хочет убедиться, что такого больше не повторится. Ну и отлично. Никаких возражений от помешанной старушки moi.

Набежали тучи; в воздухе пахнет редким летним дождем. Я вижу на земле бумажный стаканчик, подбираю его и черкаю пару строк, а потом зарываю его под грудой сосновых игл. Ложусь спиной на пружинистую землю. Мне нравится так делать: отдаваться безбрежности небес, ну, или потолку, если мне случается быть дома. Я опускаю руки и зарываю пальцы в глину. Интересно, что бы я сейчас делала, что бы чувствовала, если бы Бейли была жива? И понимаю с испугом: я была бы счастлива, но иначе, не так сильно. Без помешательства. Я бы продолжала двигаться черепашьим шагом, как делала всегда. Под крепкой, надежной защитой панциря.

А что, если теперь я беспанцирная черепаха, помешанная от счастья и обезумевшая от горя в равной степени, очешуительно непредсказуемая девочка, которая хочет раскрасить воздух звуками своего кларнета, и что, если где-то в глубине души мне такая жизнь нравится больше? Что, если, как отчаянно я ни боюсь смертной тени, витающей надо мной, мне нравится чувствовать, как ускоряется от ее присутствия пульс, и не только мой – пульс всего мира? Сомневаюсь, что Джо обратил бы на меня внимание, находись я все в той же раковине тихого счастья. Он написал в дневнике, что я звучу на полную громкость, я! Может, так и есть, но раньше этого точно не было. Но отчего цена этих изменений во мне так высока? Это так неправильно, что из-за смерти Бейли происходит что-то хорошее. Неправильно даже иметь такие мысли.

Но потом я думаю о сестре и о том, какой беспанцирной черепахой была она сама. Ей хотелось, чтобы и я стала такой же. Ну давай, Ленни, говорила она мне по десять раз на дню. Давай, Ленни. И мне становится легче, словно теперь не ее смерть, а ее жизнь учит меня, какой надо быть. Кем надо быть.

Еще не войдя в дом, я знаю, что Тоби уже там: Люси и Этель, как обычно, разбили лагерь на крыльце. Я иду на кухню и вижу их с бабулей: они сидят за столом и о чем-то приглушенно переговариваются.

– Привет, – здороваюсь я, огорошенная его присутствием. Он что, не понимает, что ему нельзя здесь находиться?

– Мне так повезло… – объявляет бабушка. – Я как раз возвращалась из магазина с полными пакетами еды, и тут мне подвернулся Тоби, промчался мимо на своем скейте.

Бабушка не ездит на машине с самых девяностых. В пределах Кловера она перемещается пешком; так, собственно, она и стала садовым гуру. Так уж вышло: отправляясь на прогулку, она брала с собой садовые ножницы. Возвращаясь домой, люди обнаруживали ее у себя в саду: она обстригала кусты, доводя их до совершенства. Какая ирония! У себя-то в саду она ничего не подрезает.

– Да, повезло, – отзываюсь я, пристально глядя на Тоби.

Его руки покрыты свежими царапинами; возможно, это от скейта. Он смотрит на меня дикими глазами и кажется совершенно растерянным, почти полоумным. Сейчас я точно знаю две вещи. Первая: я ошибалась насчет его мотивов. Вторая: я больше не хочу полоуметь вместе с ним.

А вот чего я хочу, так это запереться в Убежище и поиграть на кларнете.

Бабуля смотрит на меня с улыбкой:

– Ты плавала. Твои волосы похожи на ураган. Я бы хотела нарисовать их. – Она протягивает руку и гладит мой ураган. – Сегодня Тоби поужинает с нами.

Ушам своим не верю.

– Я не голодна, – отвечаю я. – Пойду наверх.

Бабушка тихо охает от моей дерзости, ну и пусть. Не собираюсь я сидеть за ужином рядом с бабушкой, дядей и Тоби, который трогал меня за грудь. О чем он вообще думает?

Я иду в Убежище, достаю из футляра кларнет, собираю его, беру ноты песен Эдит Пиаф, которые я позаимствовала у некоего garcon, листаю до La vie en rose и начинаю играть. Именно эту песню мы слушали вчера, когда взорвался мир. Надеюсь, меня снова охватит джорячка и я не услышу стука в свою дверь после ужина. Но я конечно же слышу.

Тоби, который трогал меня за грудь и – не будем забывать! – в штаны мне тоже залезал, открывает дверь, нерешительно проходит через комнату и садится на кровать Бейли. Я прекращаю играть и откладываю кларнет. Уходи, бессердечно думаю я, пожалуйста, уходи. Давай просто притворимся, что ничего этого не было.

Мы оба молчим. Он так усиленно трет себя по бедрам, что скоро выбьет искру. Взгляд его блуждает по комнате. Наконец его глаза замирают над комодом Бейли: там висит их совместная фотография. Он вздыхает и переводит взгляд на меня. И все смотрит и смотрит…

– Ее блузка… – наконец тихо произносит он.

Я оглядываю себя. Забыла, что на мне надето.

– Ага.

В последнее время я все чаще ношу вещи Бейли не только в Убежище, но и за его пределами. Иногда я заглядываю в собственные ящики и удивляюсь: что за девочка вообще это носила? Вот обрадовались бы психиатры, думаю я обо всем этом и смотрю на Тоби. Наверное, сказали бы мне, что я пытаюсь занять место Бейли. Или еще хуже: посоревноваться с ней, раз при ее жизни не решалась. Но правда ли это? Я чувствую нечто совершенно иное. Надев ее одежду, я будто слышу, как она шепчет что-то мне на ухо.