Я стою перед ним, онемев. Конечно, он сказал пару неприятных вещей, но все они осыпались с меня. Единственное, что я помню, – это пять чудесных, чудесных слов: Я уже влюблен в тебя. В настоящем времени, не в прошедшем. К черту Рейчел Бразил! В меня стучатся целые небеса надежды.

– Дай мне объяснить, – прошу я, на сей раз уверенная, что помню свои строчки назубок, уверенная, что он меня поймет.

Он то ли стонет, то ли рычит, а потом говорит:

– Нечего тут объяснять. Я видел вас вдвоем. Ты лгала мне, раз за разом лгала.

– Мы с Тоби…

Он перебивает меня:

– Нет, этого я слушать не буду. Я рассказал тебе, что случилось со мной во Франции, и ты все равно… Я не могу тебя простить. Такой уж я человек. Тебе придется оставить меня в покое. Прости.

У меня подгибаются колени: я понимаю, что злость и обида от того, что его предали и обманули, уже победили в нем любовь.

Он машет рукой в сторону холма, где застал нас с Тоби, и говорит:

– Чего. Еще. Ты. Ожидала?

А правда, чего? Он признался мне в любви и в тот же день увидел, как я целуюсь с другим. Конечно, он не может меня простить.

Мне нужно что-нибудь сказать, и поэтому я говорю единственное, что понимает мое сбитое с толку сердце:

– Я так сильно влюблена в тебя.

Мои слова выбивают из него последний воздух.

Мир вокруг нас замирает, чтобы посмотреть, что случится дальше. Деревья склоняются ближе, птицы застывают в полете, цветы перестают дрожать лепестками. Как может он не поддаться этой огромной, сумасшедшей любви, которая охватила нас обоих? Никак не может, да?

Я протягиваю руку, чтобы коснуться его, но он отшатывается в сторону. Медленно качает головой, упорно смотрит в землю:

– Я не могу быть с человеком, который так со мной поступил. – Он переводит взгляд прямо мне в лицо и продолжает: – Я не могу быть с человеком, который поступил так со своей сестрой.

Эти слова опускаются на меня с категоричностью гильотины. Я, шатаясь, отступаю назад и рассыпаюсь на осколки. Он закрывает рот рукой. Может, он жалеет о том, что сказал. Может, думает даже, что зашел слишком далеко. Но это уже неважно. Он хотел, чтобы я поняла, и добился этого.

Я делаю то единственное, что еще в моих силах. Разворачиваюсь и бегу от него прочь, надеясь лишь, что мои ватные ноги унесут меня достаточно далеко. У меня, как у Хитклиффа и Кэти, случился мой Большой взрыв, любовь, которая бывает раз в жизни, и я все разрушила.

Мне хочется побыстрее добраться до Убежища, залезть под одеяло с головой и пролежать так несколько столетий. Задыхаясь от быстрого бега, я толкаю входную дверь и проношусь мимо кухни, но, заметив бабулю, возвращаюсь. Она сидит за кухонным столом, сложив на груди руки, с суровым и непреклонным выражением лица. Перед ней лежат садовые ножницы и мой экземпляр «Грозового перевала».

Ох!

Она бросается с места в карьер:

– Ты и представить себе не можешь, как мне хотелось изрезать твою книгу на мелкие кусочки, но я способна себя контролировать и уважаю чужую собственность.

Она поднимается из-за стола.

Бабуля в гневе увеличивается в размерах как минимум в два раза, и вот прямо на меня через кухню надвигается ее четырехметровая копия.

– О чем ты думала, Ленни? Вламываешься в сад, как смерть с косой, и опустошаешь его, срезаешь мои розы. Как ты могла? Ты знаешь, как я не люблю, когда другие трогают мои цветы. Это единственное, о чем я прошу. Единственное. – Она глыбой нависает надо мной. – Ну, что ответишь?

– Они опять вырастут. – Знаю, что не надо было этого говорить, но сегодня на меня уже слишком много орали.

Бабушка в полном отчаянии всплескивает руками, и меня поражает, как напоминает она сейчас Джо.

– Дело не в этом, и ты сама это знаешь… – Она тычет в меня пальцем: – Ленни Уокер, ты стала настоящей эгоисткой.

Вот уж чего не ожидала так не ожидала. Меня в жизни не называли эгоисткой, и уж тем более бабуля, мой бесконечный источник объятий и похвал. Они что, с Джо выступают свидетелями обвинения на одном судебном процессе?

Разве может сегодня случиться что-нибудь еще более ужасное?

И разве ответ на этот вопрос может быть отрицательным?

Бабушка уперла руки в бока, лицо ее залилось краской, глаза горят. Я прижимаюсь к стене, готовясь к нападению. Она подходит еще ближе:

– Да, Ленни. Ты ведешь себя так, будто ты одна в этом доме потеряла близкого человека. Она была мне как дочь. Ты вообще знаешь, что это такое? Знаешь? Дочь. Нет, не знаешь, потому что ты и не спрашивала. Ты ни разу не спросила меня, а я-то как себя чувствую. Тебе никогда не приходило в голову, что это мне надо выговориться? – Она вопит что есть мочи. – Я знаю, Ленни, что ты в отчаянии. Но не ты одна!

Из комнаты исчезает весь воздух, и я исчезаю вместе с ним.

Глава 32

Глава 32

(Написано на обертке от конфеты, валяющейся на тропинке к реке Рейни)

Я мчусь по коридору, выбегаю за дверь и перепрыгиваю через все четыре ступеньки крыльца. Мне хочется скрыться в лесу, свернуть с дороги, найти место, где меня не найдут, усесться под старым узловатым дубом и заплакать. Плакать и плакать, пока земля во всем лесу не превратится в болото. Именно это я и собираюсь сделать, но, выйдя на дорогу, понимаю, что просто не могу. Не могу убежать от бабули, особенно после всего, что она только что сказала. Потому что знаю, что она права. С тех пор как Бейли умерла, они с Битом превратились для меня в шум на заднем плане. Я совсем не думала, как приходится им самим. Сделала Тоби своим союзником по горю, словно у нас двоих было исключительное право горевать, исключительное право на саму Бейли. Я думаю обо всех тех случаях, когда бабушка маячила у двери Убежища, пытаясь поговорить со мной о сестре, упрашивая меня спуститься и выпить с ней чаю, и как я каждый раз думала, что она просто пытается меня утешить. Я и не догадывалась, что ей самой надо было с кем-то пообщаться, что ей была нужна я.

Как я была так глуха к ее чувствам? К чувствам Джо? И всех остальных.

Я глубоко вздыхаю, разворачиваюсь и иду обратно на кухню. Я не могу ничего исправить в случае с Джо, но с бабушкой я могу хотя бы попытаться. Я застаю ее все на том же стуле у стола. Встаю напротив, кладу руки на стол и жду, пока она посмотрит на меня. Все окна закрыты, и кухонная духота отдает какой-то гнилью.

– Прости, – говорю я. – Пожалуйста, прости меня.

Она молча кивает, продолжая смотреть на свои руки. Мне приходит в голову, что за последние пару месяцев я подвела, расстроила или предала всех, кого люблю: бабулю, Бейли, Джо, Тоби, Сару, даже дядю Бига. Как это мне удалось? До того как умерла Бейли, я никого не разочаровывала. Может, это Бейли следила, чтобы у меня и остальных все было хорошо? Или от меня просто раньше ничего и не ждали? А может, я раньше ничего не делала и не хотела и мне не приходилось иметь дела с последствиями своих беспорядочных действий? Или я стала погруженной в себя эгоисткой? Или все вышеперечисленное разом?

Я смотрю на чахлый цветок-Ленни на столешнице и понимаю, что это вовсе не я. Это – тот, кем я была раньше, и именно поэтому растение умирает. Это – та я, которая исчезла.

– Я не знаю, кто я такая, – произношу я и сажусь за стол. – Я больше не могу быть той, кем была с Бейли, потому что она умерла. А та, кем я становлюсь, какая-то нелепая дура.

Бабуля со мной не спорит. Она все еще злится. Рост ее уменьшился с четырех метров до нормального, но она по-прежнему сердита на меня.

– Давай на следующей неделе съездим в город, пообедаем вместе, проведем весь день вдвоем? – добавляю я, чувствуя себя такой жалкой. Будто можно загладить несколько месяцев безразличия при помощи одного-единственного обеда!

Она кивает, явно думая о чем-то другом.

– Просто чтобы ты знала. Я тоже не понимаю, кем стала после ее смерти.

– Правда? – Бабушка качает головой.

– Да, совсем не понимаю.

– Каждый день, когда вы с Бигом расходитесь, я часами стою перед холстом и думаю о том, как ненавижу зеленый цвет. Каждый его оттенок вызывает у меня отвращение, расстраивает или разбивает на части сердце.

Меня заполняет грусть. Я представляю, как ее зеленые дамы соскальзывают с полотен и исчезают за дверью.

Бабуля закрывает глаза. Она сложила руки на столе. Я накрываю ее ладони своими, и она быстро сжимает мне пальцы.

– Это так ужасно, – шепчет бабушка.

– Да, – отвечаю я.

Сквозь окно сочится полуденный свет. Длинные черные тени делают кухню похожей на шкуру зебры. Бабуля кажется старой и усталой, и мне становится очень грустно. Мы с Бейли и дядей Бигом были ее жизнью – мы и еще несколько поколений цветов и уйма зеленых картин.

– Ты знаешь, что еще сводит меня с ума? – продолжает она. – Все талдычат, что я ношу Бейли в своем сердце. И мне хочется заорать: Я не хочу носить ее в сердце! Я хочу, чтобы она сидела на кухне со мной и Ленни. Чтобы они с Тоби водили своего ребенка на речку. Я хочу, чтобы она была Джульеттой и леди Макбет, глупые, глупые вы люди. Зачем Бейли запираться в моем сердце? Или в чьем-нибудь еще? – Бабушка стучит кулаком по столу.

Я сжимаю ее руку и киваю: да. Это огромное, пульсирующее, злое да идет от нее ко мне. Я смотрю на наши руки и краем глаза замечаю «Грозовой перевал»: лежит себе на столе, немая, беспомощная, отвратительная книжка. Я думаю, сколько в ней заперто потерянных жизней, ненужной любви.