Нас встречает ужасная картина. Посередине комнаты сидит заплаканная Эйбл, а над ней возвышается Доминик Крамберг. Он льет ей на волосы пиво и смеется. Я вспыхиваю от злости и, сама того не желая, влезаю в эту передрягу.

– Ах, ты ничтожество! Отброс общества! – кричу я, стоя в кругу студентов, пришедших на вечеринку.

Наверное, мне не стоит вмешиваться, не зная всех подробностей. Но то, как Ник смотрит на меня, а затем противно улыбается, распаляет меня еще сильнее.

– Ты только посмотри на себя! – кричу я, показывая на него пальцем руки, в которой держу стакан. – Думаешь, такой крутой? Думаешь, если переспал с большей частью университета, то тебе позволено общаться с девушками как с животными?

Ник стоит в центре зала в кругу своих друзей и прожигает меня взглядом. Я не могу остановиться и продолжаю сыпать оскорблениями. Он знает, за что получает мои словесные пощечины.

Он знает.

– Чертов гей! – рычу я, понимая, что это ложь.

Ник

Я молчу, вбирая в себя ее гадкие слова. Кажется, эта девчонка никогда не перестанет меня оскорблять.

Хочу схватить ее за волосы и утащить в укромное место, где я смогу хорошенько объяснить ей, что так делать нельзя!

Но я стою, не позволяя себе даже вставить фразу.

– Ты жалок, Крамберг!

С чего же она так меня возненавидела? Неужели убивается из-за них? Таких, как Эйбл?

Ха! Смехотворно!

Эх, были бы мы одни.

Но на нас смотрит целая толпа, и я чувствую что-то похожее на стыд.

Меня терзает желание заткнуть нахалку, но я не знаю, как это сделать.

Эта сучка, сидящая у моих ног, назвала мою сестру шлюхой, дающей собственному брату. Я не мог позволить так говорить о близком мне человеке. Такие твари, как Эйбл, должны фильтровать свои слова, чтобы потом не уходить с вечеринок в слезах.