Не потрудившись выйти из нее, я просто навалился на Поппи своим весом, протянул руку к столику и схватил совершенно новый тюбик смазки.
– Похоже, ты подготовилась, ягненок.
– Либо это, либо достать свое собственное специально освященное масло, – полушутя и тяжело дыша, ответила она.
Я вышел из нее и, откинувшись на колени, раздвинул ее ноги шире. Затем не торопясь принялся растягивать ее тугую дырочку, постепенно добавляя больше смазки, а другой рукой ласкал клитор и обрабатывал пальцами обе ее дырочки. Когда Поппи начала неистово извиваться под моими пальцами, я решил, что она готова, и толкнулся в ее попку.
Я должен был остановиться, дать ей время привыкнуть, но, гонимый сомнениями и страхом, я задал бешеный ритм, потому что это единственное, что могло успокоить мои тревожные мысли. Она впилась пальцами в мою спину, а ее обжигающий жар стиснул мой член словно тиски.
– Тайлер, – выдохнула она.
– Ягненок, – произнес я, поднимаясь на колени и обхватывая руками ее бедра.
– Я сейчас снова кончу.
– Хорошо.
Я сам уже был почти на грани, вид ее покрытой мурашками и раскрасневшейся кожи, пока она ласкала клитор, вызывал у меня острую пульсацию в области паха.
– Ох, отлично, детка, – хрипло пробормотал я. – Ты такая хорошая девочка. Покажи мне, насколько сильно тебе это нравится.
Ее глаза встретились с моими.
– Трахни меня так, как будто ты хочешь, чтобы я принадлежала тебе.
Ее слова дернули за ту невидимую нить, которая связывала наши сердца, и я зажмурился. Я без труда мог бы трахнуть ее так, потому что действительно желал, чтобы она принадлежала мне – навсегда. Мы были знакомы всего шесть недель, но я мечтал провести с ней остаток своей жизни.
Я был таким дураком.
Я притянул Поппи ближе, толкаясь в ее тугую дырочку, и наблюдал, как она достигла пика, продолжая умолять заклеймить ее. Но как она не понимала, что уже принадлежит мне? Как и я – ей? Мы принадлежали друг другу, и, любуясь ее пульсирующей киской, я погрузился по самые яйца и излился в нее. В этот момент я понял, за последние полтора месяца все настолько запуталось, что ничего уже не исправить.
Придя в себя после оргазма, мы уставились друг на друга, и то утешение, которого мне удалось достигнуть, исчезло в одно мгновение. Я встал с кровати, чтобы взять теплое полотенце, а когда вернулся, Поппи задумчиво наблюдала за мной.
– Тайлер.
– Да? – Я сел на кровать и стал ее вытирать.
– Не знаю, как долго смогу выносить это.
Я замер.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю, – сказала она дрожащим голосом. – Я хочу быть с тобой. Хочу заявить на тебя права. Я люблю тебя, Тайлер, и то, что у нас нет будущего, убивает меня.
Я закончил ее вытирать, пока думал над ответом, и швырнул использованное полотенце на ближайший стул.
– Я не знаю, как выглядит будущее, – наконец произнес я. – Только знаю, что люблю тебя… Но я также люблю свою работу и свою жизнь. Поппи, то, что у меня здесь есть, – это больше, чем просто благотворительность или молитвы. Это моя жизнь. Я решил посвятить каждую минуту каждого дня этой жизни, служению моему Богу, и не знаю, смогу ли существовать без этого.
Мы оба избегали того факта, что последние несколько минут вряд ли были прожиты для Бога, что они были для нас и только для нас.
– Думаешь, я этого не знаю? – сев на кровати, спросила она. Поппи не потрудилась прикрыться простыней, и мне пришлось отвести взгляд от этих дерзких холмиков, чтобы сосредоточиться на ее словах. – Это все, о чем я думаю. Я не могу заставить тебя отказаться от этого – я вижу, что ты это любишь. Черт, за это я и люблю тебя. За твою страсть, щедрость и духовный мир, за то, что ты посвятил свою жизнь Богу. Но я боюсь, – и теперь на глазах у нее выступили слезы, – что вместо этого ты откажешься от меня.
– Нет, – прошептал я, – не поступай так с собой.
Но я не сказал ей того, что она хотела услышать. Я не знал, откажусь ли от нее или нет, потому что, хотя это убило бы меня, возможность разоблачения и потери всего, за что я боролся, тоже уничтожило бы меня.
Я заметил тот момент, когда Поппи осознала: я не собирался обещать ей, что мы останемся вместе, и, прежде чем смог сказать что-либо еще (не знаю, что, но хоть что-то), она снова легла, повернувшись ко мне спиной.
– Я настолько сильно хочу тебя, что одна мысль об этом причиняет боль. Но я не стану причиной, из-за которой ты потеряешь свою жизнь, – сказала она, ее голос звучал в моей голове словно колокол. – Не хочу быть твоим сожалением. Не уверена, что смогу это вынести… Смотреть на тебя и задаваться вопросом, возненавидел ли ты меня хоть немного за то, что я стала причиной твоей секуляризации.
Поппи даже знала правильное слово… она провела исследование. Это порадовало меня и в то же время опечалило.
– Я никогда не смог бы возненавидеть тебя.
– Правда? Даже если я заставлю тебя выбирать между мной и твоим Богом?
Черт, это было жестоко.
– Дело не только в этом, Поппи. Не делай этого.
Она глубоко вдохнула, как будто собиралась резко ответить, но затем, казалось, замерла. Вместо этого она произнесла:
– Тебе следует пойти домой. Скоро рассвет.
Ее напряженный голос убивал меня. Я хотел успокоить ее, обнять, трахнуть. Почему мы должны были говорить об этих ужасных вещах, когда могли продолжать притворяться?
– Поппи…
– Увидимся позже, Тайлер.
Ее тон был столь же категоричен, как любое стоп-слово. Меня вежливо послали.
Я шел по укутанному туманом парку, засунув руки в карманы и ссутулив плечи от прохладной сентябрьской ночи, пытаясь молиться, но вместо этого посылал вверх лишь обрывки мыслей.
Бог не ответил. Вероятно, потому, что я нарушил свой священный обет служить Ему, осквернил Его церковь всевозможными способами и совершил множество грехов, о которых едва сожалел, так как был влюблен до безумия. Я сотворил из Поппи Дэнфорт идола, и теперь мне предстояло пожинать плоды того, что я отдалился от Бога.
Но больше не видеть Поппи… Даже сама мысль об этом оставила в груди зияющую дыру.
Я поднялся по лестнице и, войдя через заднюю дверь дома священника, поплелся через кухню, освещенную голубоватым сиянием раннего рассвета. У меня еще была пара часов сна до утренней мессы, и я надеялся: утром что-то изменится и будущее станет более ясным, – но понимал, что этого не произойдет, и эта мысль сильно меня удручала.
– Поздняя ночка?
У меня чуть сердце не остановилось.
Милли сидела в моей гостиной в полутьме, одетая в такой же темный спортивный костюм.
– Милли, – произнес я, пытаясь не показать, что чуть не описался от неожиданности, – что ты здесь делаешь?
– Я гуляю каждое утро, – сказала она. – Очень рано. Не думаю, что ты когда-нибудь замечал, если учесть, что ты спишь до упора.
– Я не замечал, ты права. – «Неужели она приглашает меня сейчас на прогулку?»
Милли вздохнула.
– Отец Белл, я знаю.
– Прошу прощения?
– Я знаю о тебе и Поппи. Видела, как ты крадешься по утрам в парке.
«Вот дерьмо, дерьмо, дерьмо».
– Милли…
– Не надо, – она подняла руку.
Я тяжело опустился на стул, отчаяние и паника сжали сердце стальной хваткой. Кто-то узнал, кто-то узнал, кто-то узнал. Конечно, этому суждено было случиться. У меня никогда не было такой роскоши – самому сделать выбор, как все это произойдет, и я был долбаным идиотом, если когда-либо думал иначе.
Я посмотрел на нее обезумевшим взглядом, и мои следующие слова были далеки от чего-то милосердного, доброго или неэгоистичного, это был чистый инстинкт самосохранения.
– Милли, пожалуйста, ты не можешь никому рассказать. – Я опустился перед ней на колени. – Пожалуйста, пожалуйста, не говори епископу, я не знаю, как смогу жить с самим собой…
Но потом я замолчал, потому что делал не что иное, как умолял благородную женщину отказаться от своей чести, и все это ради нераскаявшегося грешника.
– Прости меня, пожалуйста, – сказал я вместо этого. – Ты, должно быть, думаешь, какой я ужасный, мерзкий человек… Мне так стыдно. Я даже не знаю, что сказать.
Она встала.
– Можешь сказать, что впредь будешь осторожнее.
Я поднял на нее глаза.
– Что?
– Святой отец, я пришла сюда, чтобы предупредить тебя, и есть причина, по которой я это сделала, вместо того чтобы пойти к епископу. Ты нужен этому городу, и ему определенно не нужен еще один скандал из-за священника. – Она покачала головой с легкой улыбкой. – Особенно, когда речь идет о чем-то столь безобидном, как влюбленность во взрослую женщину, которая была бы идеальной для тебя… если бы ты не был священником.
– Милли, – произнес я надломленным от отчаяния голосом, – что мне делать?
– У меня нет для тебя ответа, – сказала она, направляясь к двери. – Я лишь знаю, что тебе стоит поскорее принять решение. Такие вещи никогда не остаются тайными, святой отец, как бы сильно ты ни старался их скрыть. И такая женщина, как она, ни за что не захотела бы быть твоей тайной любовницей до конца своих дней. Она стоит гораздо большего.