— Не замерзла, жизнь моя? — и не дожидаясь от нее ответа, поворачивается к Сашке, названному в честь деда, и Арише. — А вы?
— Не-е, папочка.
— Мне даже жарко, пап, — красуется перед отцом сын.
— Красавчики! Тогда погнали.
Отвоевать ладонь себе обратно получается не сразу, но Диля не сдается. В конце концов, она прошла шесть лет учебы в меде, два года ординатуры, аккредитацию, беременность и тринадцать лет отношений с самым невозможным мужчиной на свете, с которым подумывала развестись в наступающем году, так что упрямства с упорством ей тоже не занимать.
Благо, выехав за город, Гриша выбирает безопасность вождения, а не доведение ее до белого каления, и Диля сразу отворачивается от него к окну.
К этому моменту двойняшки, по своему обыкновению, на зависть другим родителям беспокойных в путешествиях чад, засыпают и необходимость делать вид, словно ничего не произошло, и у них все по-прежнему, ненадолго отпадает. К тому же пейзажи снаружи достойны восхищения. Настоящая русская зима, яркое слепящее солнце, лес одетый, как счастливая невеста, в белое. Таких красот на Бали или в Тайланде, куда ломилась большая часть их знакомых с друзьями на праздничные выходные, не найти и тем более не заменить, кто бы что ни говорил.
Это время года, в целом, было ее любимым. Оно ассоциировалось у нее с семьей, праздниками, счастьем. Сын с дочкой родились в последних числах января, у мамы с папой в феврале годовщина свадьбы, а в первых числах декабря тринадцать лет назад ей повстречался человек, в которого Дилара влюбилась без памяти, ради которого пошла против родительской воли и которому подарила всю себя, не прося ничего взамен, став ему преданной женой и верным тылом.
— Жизнь моя, а помнишь… — начинает вкрадчиво муж, прекрасно зная ход ее мыслей в этот момент.
— Нет, — отрезает, не дав договорить.
За окном пролетает остановка рядом с небольшим населенным пунктом, очень похожая на ту, у которой они встретились в недавние и одновременно такие далекие десятые.
— Диль, я тебя прошу, давай без этого, а? Я же к тебе со всей душой!
У нее вырывается истерический смешок.
— Какая честь! Я польщена!
— Не дерзи.
— А ты мне не изменяй, Гриш, и я тогда дерзить не буду.
Глава 3. Гриша
Глава 3. Гриша
— А ты мне не изменяй, Гриш, и я тогда дерзить не буду.
У него дергается щека, как от пощечины, и ладони сильнее стискивают кожаную оплетку руля. Жена же наоборот, как сидела, повернувшись к окну, прочертив между ними невидимую, но ахуеть, какую ощутимую дистанцию, так и продолжает сидеть, не удостоив его и взгляда своих прекрасных восточных, раскосых глаз.
И первой реакцией, как обычно, устроить выяснение отношений со всеми вытекающими, ибо лучше пусть орет на него, обзывается, проклинает и кидается с кулаками, чем вот так, когда к ней и на кривой кобыле не подъехать, но это же Дилара.
Его Дилара. Нежная, воспитанная, кроткая Дилара, за всю свою жизнь ни разу не сказавшая даже самого безобидного матерка и знать не знающая как скандалить, истерить и выносить мозг.
Ее максимум — это тихая обида, высказывание своего недовольства ровным, спокойным голосом и нескрываемое разочарование в каре-зеленых глазах.
И последнее — самое дерьмовое. Особенно тогда, когда всю жизнь кладешь на то, чтобы любимая жена тобой гордилась, восхищалась и жила как королева. Сразу чувствуешь себя не хозяином жизни, выбившимся из грязи в князи самостоятельно, а жалким неудачником, не сумевшим сохранить единственное богатство, которое неоценимо ни в одном из существующих эквивалентов.
И, если отстраниться от факта, что этот пиздец напрямую касается именно его, то из него можно даже сделать поучительный вывод, мол, гонка за материальным рано или поздно неизбежно заканчивается крахом и потерей того, что, действительно, важно.
Бабки бабками, власть властью, успех успехом, а вот надежный тыл в виде любимой жены, счастливо растущих в полной семье детей и ни в чем не нуждающихся близких — вот это уровень и показатель, что ты как человек в общем и мужик в частности состоялся.
Сколько раз Гриша разгонял эту тему с братьями под вискарь? Не перечесть!
Умничал, важничал, морализаторствовал на правах старшего, а по итогу что? У младших все тип-топ, их женщины при них, и мыслей о разводе не возникает, у него же.…
Дильке рядом с ним находиться противно. Вместо семейного уютного гнездышка — бездушная съемная хата и вполне реально маячащая в ближайшем будущем перспектива стать папой выходного дня. И винить в это ебатории, кроме себя, некого. Сам ведь забылся, заигрался, натворил херни, и теперь как уж на сковороде вертелся, пытаясь не допустить катастрофы.
Но ничего-ничего. Кобелев он или размазня бесхребетная?
Как сам нахуевертил, так сам и все исправит. И Дильку свою простить заставит, и любовь ее снова заслужит, и еще счастливее всех счастливых сделает.
Однажды, вон, получилось же, несмотря на отсутствие родительского благословения, нищету и небольшой шанс из этой самой нищеты выбраться, так что и сейчас, когда за плечами тринадцать лет “и в горе, и в радости”, сын с дочкой и совместного имущества в целое состояние получится.
Так что либо вместе, либо что? Правильно, снова вместе. Третьего варианта не дано.
— Дилар, может, полегче на поворотах? — спрашивает, стараясь звучать как можно миролюбивее, без предъявы. В конце концов, на совместных претензиях они далеко не уедут. — Я, конечно, все понимаю, но…
Жена вновь саркастически усмехается и это настолько на нее не похоже, что за грудиной болезненно тянет. Довел, сука…
— Нет, не понимаешь, Гриш, — отрицательно качает головой, по-прежнему не поворачиваясь к нему лицом.
Кобелев открывает рот, чтобы предпринять очередную попытку вырулить с этой гребанной темы в более-менее безопасные воды, но Дилара вдруг добавляет:
— Пока, — выделяет отчетливо голосом. — Не понимаешь.
Он в полном ахере поворачивается к ней, надеясь, что ему сейчас послышалось и это многообещающее “пока” не прозвучало.
— Че? Ты сейчас шутишь так, жизнь моя?!
А в ответ молчание, затылок и напряженная спина с плечами.
— Диля!
Гриша лихорадочно переводит взгляд с заснеженной дороги на жену и обратно, чувствуя, как начинает потряхивать нутро. Противно так потряхивать, разгоняя и без того крутой нрав до панички напополам с бешенством, подключая больную фантазию и выкручивая неуверенность из-за повисшей между ними неизвестности на максимум.
— Я не понял, в смысле “пока”, Диль?!
Нет, он не конченный идиот и осознает, что Диларка имеет полное право у него на нервах ча-ча-ча выплясывать, ибо, ну, будем честны, косячок за ним имеется, заслужил, но…
А если она на полном серьезе сейчас, а не потому что уколоть побольнее хочет? Что тогда? Вдруг это “пока не понимаешь” не просто мифическая угроза, а обещание? Или, что еще хуже, приговор?!
— Какое, нахер, “пока”, а?! — рычит, закипая еще сильнее. — Ты че удумала? Зуб за зуб что ли?!
Одна лишь вероятность того, что его честная, верная, преданная Дилька может с кем-то, кроме него, вот так просто, чтобы отомстить…
Да ну нахер! Нет, нет и еще раз нет! Ему легче собрать всех мужиков в округе, прихлопнуть их разом и сесть на пожизненное, чем эту мысль допустить. А еще лучше ее на три замка закрыть, к себе привязать цепями и не отпускать, пока не простит.
Не, а че? Мысль в целом норм, будет планом “ъ”, если все остальные до него не сработают.
И, да, вот такой он мудила-собственник: у самого рыло в пуху, но все равно возможность ответки даже в планах и чисто ему назло смерти подобна.
— Диль, херню не неси! И только попробуй, слышишь?! Ты…
Неизвестно до чего бы он договорился, если бы не проснувшийся так вовремя сын.
— Па… — сонно зовет Сашка. — Мы уже приехали?
Кобелев стопорит себя, проглатывает все слова и шумно выдыхает, вспоминая Светкины приемы по управлению гневом, которыми братишка вечно его поучал.
Как там было? Досчитать до десяти, прочитать мантру, отпустить и забыть, да?
Омммммм, нахуй. Он, сука, спокоен, как водная гладь в ебучую, летнюю ночь. Спокойнее его только пульс покойника, коим грозит стать любому, кто хотя бы вздохнет в Дилину сторону.
Глава 4. Гриша
Глава 4. Гриша
— Нет, малыш. Еще долго, так что можешь снова засыпать, — повернувшись к сыну, мягко отвечает она за него, прекрасно зная, каких усилий ему сейчас стоит, хотя бы просто промолчать. И ведь все-то она знает, всегда его выручает.
— А насколько долго?
— Ну-у-у… пару часиков точно.
— Пап?
— Да, сынок?
Гриша прочищает горло, потому что с голосом беда, и каким-то чудом, напрягшись, даже выдавливает из себя подобие улыбки, посмотрев на Санька через зеркало заднего вида.
— А ты точно с нами будешь? Не уедешь снова?
Бах! Не на вылет, а солью на не затянувшуюся рану.
Эти слова ощущаются даже больнее, чем Дилино “пока”. Оно хотя бы еще не произошло, а вот “снова” уже свершившийся факт.
Сколько раз он видел детей за этот месяц с небольшим?
Стабильно каждые выходные, парочка вечеров в будни, ежедневные звонки — немало, но по сравнению с тем, как было раньше, до того, как все пошло по одному месту, ничтожно нихера.
Еблан! Вот стоило оно того?! Да, ощущение вседозволенности приятно само по себе, но эта кратковременная видимость мутного, низкосортного кайфа разве семьи стоит?!