Повторно вздыхает, но уже с неприкрытым сожалением и горечью, и боковым зрением замечает, как Дилара поджимает губы в тонкую полоску и вся каменеет.

Не женщина, а мраморный памятник их счастью и любви.

— Конечно, Саш. Куда я без вас?

И специально для нее:

— Не избавитесь от меня, обещаю.

Сыну этого обещания достаточно, чтобы вновь провалиться в сладкий сон, а с женой так, ожидаемо, не срабатывает. Она возвращается в прежнее положение, полоснув по нему острым, непримиримым, говорящим о нем все, что ей не позволяли произнести вслух воспитание с манерами, взглядом и опять отворачивается к окну.

— Ну, ничего-ничего, гордая моя, — бормочет себе под нос. — Имеешь право. Только я не шучу, ты знаешь.

Дилара реагирует уже знакомым холодным молчанием и не говорит ему больше ни слова вплоть до конца их пути — базы отдыха у озера в окружении хвойного леса, где их заждалось все необъятное семейство, численность которого они давно перестали считать.

Первыми, стоит ему только заехать на территорию самого большого, из снятых им домов, навстречу выходят тесть с тещей, следом, кутаясь в связанную своими руками шаль мама, потом румяные племянники в смешных цветастых комбинезонах и замыкающими в процессии встречающих — друг за дружкой, по старшинству, как в детстве, братья.

Сначала Игорек даже сейчас в своем неизменном чиновничьем облачении — костюме в цену подержанного представителья корейского автопрома, за ним Светка, который по паспорту и замыслу родителей на самом деле был Святославом, но Гришу на правах самого старшего и вырастившего их, этот факт волновал мало. Так вот Светка, вырядился по своему обыкновению, как на подиум. Модник чтоб его.

И последний — самый младший, как всегда, весь в черном, на спорте, с извечным выражением смазливой мордашки в стиле “вы все дебилы или да?” — Гера, который за обращение к нему по полному имени мог и в табло прописать без лишних расшаркиваний. Вот только опять же, старшим братьям закон не писан, и “Герасим — как же ты прекрасен” и иже с этим, хочешь-не хочешь, а прощать, пусть и сквозь зубы, младшенькому приходилось на постоянной основе.

Эта картинка невольно вызывает у Кобелева теплую улыбку и сразу же следом обманчивое ощущение “как раньше”, по которому он успел порядком соскучиться.

На то, чтобы выйти из машины самому, достать из нее двойняшек и, открыв дверь жене, попытаться помочь ей выбраться, что, конечно же, остается показательно проигнорированным, уходит пару минут. И вот они все уже идут по рукам в самом положительном смысле этой фразы.

Мама, порядком соскучившаяся по внукам, обнимает его с Дилей разом, с чувством целует обоих в щеки, нарекает своими золотыми и тут же переключается на двойняшек, которые только и ждут, чтобы быть затисканными — залюбленными родственниками на целый год вперед.

Тесть ограничивается коротким, но крепким рукопожатием и отцовскими скупыми объятиями с похлопыванием по спине.

— Здорова, сына. Как добрались? Мне кажется, или ты схуднул? — спрашивает с улыбкой, окинув взглядом с головы до ног и обратно. — Неужели Диларка с работой своей совсем про тебя забыла и кормить перестала?

Смотреть ему в глаза — копии жены, — тяжело пиздец как. И без того перманентно душащее чувство вины сдавливает глотку еще сильнее, и слова застревают, как те камни в почках, с которыми жить не вариант, а как выходить начнут, так хоть на стену лезь.

Вроде и вести себя так, словно ничего не произошло, по отношению к Кариму, который реально его за сына родного считал и относился соответствующе, совершенно по-ублюдски даже для такого мудилы, как он, и в то же время признаться в содеянном человеку, что своих дочерей холил и лелеял с самого детства — значит сразу все и без того достаточно призрачные шансы вернуть Дилино доверие, перечеркнуть к херам собачьим. Это уже не говоря о том, что тесть, несмотря на почтенный возраст, все еще может и под ближайшей сосенкой прикопать.

— Да я это, бать.… — растягивает Гриша губы в кривой ухмылке. — На диете типа.

И называется эта диета “я наломал дров, обидел жену и теперь как уж на сковороде верчусь, чтобы все исправить”. Рабочая, кстати, тема. Аппетита, благодаря ей, будто и отродясь не было. Да и, как выяснилось за этот месяц вынужденного холостячества, даже меню элитного рестика в центре города с кулинарными навыками Дилары и рядом не валялось.

Если честно, Гриша уже даже и забыл, когда нормально, со вкусом так и удовольствием последний раз ел.

— Во, придумали! Дилька что ль надоумила или в тебя вселился кто? — посмеивается тесть. — Пошли, щас откармливать буду. Я такого марала привез с охоты — еле доперли с мужиками, а то диету они выдумали! Что за диета-то вообще? Ты не заболел, случаем?

Глава 5. Гриша

Глава 5. Гриша

Кобелев уже собирается съехать с неудобной темы с помощью какой-нибудь тупой шутки по типу “чтоб хуй стоял и деньги были”, как в этот самый момент со стороны доносится менторское и одновременно ворчливое:

— Ну, наконец-то! Почему так долго, Дилара? Что за дурная привычка опаздывать, скажи мне, на милость? И, ох, Всевышний, во что ты одета? А дети? Почему Ариша снова не заплетена? В чем проблема потратить на дочку пару минут своего драгоценного времени и привести ее внешний вид в порядок? Ты же мама, Дилара!

Он отвлекается от тестя и принимается искать глазами жену, которая в итоге находится в объятьях кракена в платке, то бишь его горячо “любимой” тещи.

И вот зря говорят о том, что, если хочешь понять какой станет жена через двадцать лет, то посмотри на ее мать. Диля с ним тринадцать лет и ни в юности, ни сейчас, ни, Гриша уверен, спустя еще тридцать лет, она ни внешне, ни характером не похожа и не будет похожа на уважаемую Алию Омаровну. А если все-таки такое несчастье произойдет, то он, как минимум, поверит в астрологов с инопланетянами и, как максимум, уйдет вместе с Дилей же жить в лес, ибо обрекать мир на такое испытание самый настоящий грех.

— Мама, если ты не заметила, не я была за рулем.

Жена выглядит так, что у него внутри в очередной раз все жгутом сворачивается. Бледная, осунувшаяся, без блеска в глазах и с синяками под ними же. Вроде бы и пытается казаться собой обычной: живой, как раньше, счастливой и радостной, но ключевое слово здесь “пытается”. И он в душе не чает почему родная мать мало того что этого не замечает, так еще и забивает в крышку гроба свои последние гвозди.

— И хорошо, знаешь ли, — фыркает Алия и принимается поправлять на Диларе шубу длиной до копчика, пытаясь одернуть ее ниже. — Иначе бы вы только к следующему Новому году приехали.

Вот же…. Тещщща!

Кобелев в два шага преодолевает расстояние, разделяющее их, и раскидывает свои ручищи в стороны, чтобы эту прекрасную женщину задуши… Кхм… Обнять, точнее. А то соскучился по любимой, упаси Господь, тещеньке, сил нет!

— Мама, моя ж ты рОдная, а я? Чего меня не обнимаешь? Иль разлюбила совсем?

Алия к столь неожиданному приступу обожания, естественно, не готова и, прежде чем оказаться в его объятиях, успевает только удивленно открыть рот. Но теща не была бы собой, если бы не справилась с эмоциями в рекордно короткие сроки. От недавней грымзы, третирующей собственную дочь, через пару секунд и следа не осталось, на ее месте вдруг появляется милейшая женщина шестьдесят плюс, разве что без нимба над головой.

— Ой, зятечек, ну что ты такое говоришь в самом деле! — принимается причитать она мгновенно изменившимся тоненьким голоском. — Как Я да ТЕБЯ разлюблю?

Гриша сардонически усмехается и, “пообнимав” тещу еще пару секунд, чтобы той жизнь медом не казалась, наконец, отходит на шаг назад, к жене, и, нежно обхватив ту за плечи, прижимает к себе, без слов говоря “ничего не бойся, я рядом, никому не дам тебя обидеть”.

— Точно? Не обманываешь?

— Гришенька, когда я тебя обманывала, скажи? Всегда чистую правду говорила!

— Даже когда голодранцем убогим называла?

Заискивающая улыбка на круглом лице Алии застывает, превращаясь в маску, и он не может сдержать довольную ухмылку. И абсолютно плевать, что вести себя так с родней некрасиво и откровенно тупо. Но что поделаешь, если у них вот такая интересная “любовь”, причем абсолютно взаимная и с первого взгляда? Тринадцать лет с того случая пролетело, а он помнит все так, будто вчера с тещенькей “познакомился”.

Тоже зима, конец декабря, Дилька также под боком, цепляется за него отчаянно и глазами своими невероятными, заплаканными из-за того му*еня-препода, о которого он через пару часов костяшки в мясо собьет, просит не слушать то, какую дичь мамка ее на всю округу, не стесняясь, несет.

— …ты зачем с этим оборванцем русским путаешься, Дилара? — надрывается незнакомая тетка в каком-то цветастом-вырви-глаз халате, периодически срываясь на противный для его, между прочим идеального слуха, фальцет. — Что о нас теперь люди подумают! Это же позор, позорище! Отец с ума сойдет, когда узнает! Ты, вообще, подумала об этом?! А о сестре своей подумала?! Ее же теперь, как и тебя, падшей считать будут! Кто ее замуж возьмет, а?! А тебя кто?!

Под конец тирады этой припадочной у Гриши уже нормально так заложило уши и порядком подгорело, чтобы молча свалить подальше от девчонки, с которой был знаком меньше месяца и от которой ему в лучшем случае снова только булка с маком из столовки перепадет да короткое держание за ручки в машине, пока никто не видит.