Этот Грушев… странный он. И не похож на наших олухов… Мы с ним общаемся просто, как будто это вообще возможно между парнем и девушкой.

Егор уже ушёл, так что я последней покидаю класс за одноклассниками. Впереди — целых десять минут свободы.

— Народ, слушайте сюда! — Элина Зубова хлопает в ладоши, собирая вокруг себя одноклассников. Её голос звенит слишком громко, отражаясь от стен коридора, заставляя поморщиться. — День учителя через три дня! Мы что, вообще ничего не организуем? «Бэшки» ещё в начале года сказали, что сами ничего делать не будут, так что опять нам отдуваться.

Марков тут же вскакивает на подоконник, принимая театральную позу.

— Я предлагаю устроить день самоуправления! Я буду директором, а вы все — моими рабами!

— Заткнись, Марков, — фыркает Зубова, отмахиваясь от позёра. — Я думаю, надо встречать учителей с цветами у входа…

— О, я буду дарить цветы! — снова перебивает Костян, эффектно разворачиваясь и делая шутовский поклон. — Огромные, пышные, с лентами! Как они там… о, гладиолусы! И они все: «Ах-ах»!

Элька качает головой.

— Марков, в прошлый раз, когда ты дарил цветы, ты забыл снять ценник. И подарил географичке букет, на котором большими буквами было написано: «Уценка» и стояла цена со скидкой девяносто процентов.

— Ой, она даже не заметила! — защищается Марков. — Я экономный романтик!

— А в прошлом году, — тихим голосом подключается Стасенька, — ты подарил Антонине Ивановне кактус. И когда она спросила: «Это что, намёк?» — ты сказал: «Нет, это единственное, что росло у мамки на подоконнике».

Класс дружно смеётся. Даже я не могу сдержать улыбку.

— Ну и что! — Марков не сдаётся. — Зато запомнилось! А ваши гладиолусы через час в мусорке окажутся.

— А давайте сделаем по-другому, — неожиданно предлагает Егор, и все вокруг как-то разом стихают. — Пусть каждый напишет учителю открытку от руки. Хоть пару тёплых слов. Это будет куда ценнее любого букета.

В классе наступает задумчивая тишина.

— Это… — Марков чешет затылок. — А можно на открытке нарисовать что-нибудь? У меня с придумыванием текстов не очень.

— Как будто с чем-то другим очень, — фыркает Стася, но, заметив интерес к своей персоне, тут же замыкается в себе.

Я бы смеялась вместе со всеми, но не пытаюсь влезть в разговор, как наша тихоня. Ей хочется этого — вон какими восторженными глазами смотрит на Зубову. А мне достаточно быть просто наблюдателем.

— Можно, — тем временем ослепительно улыбается Элька нашей горилле. — Тебе, Костик, можно всё.

— Спасибо, мамочка, — кланяется парень и под новый взрыв хохота слетает с подоконника.

Даже Царев, наш педантичный староста в безупречной белой рубашке, прячет улыбку в ладонь.

— Если мы действительно хотим сделать приятное, — вдруг говорит он, поправляя часы, — то к цветам я бы предложил добавить сделанные домашки.

— У-у-у-у!!! — тут же вопит половина класса, отшатываясь от парня во все стороны. — Изыйди, Царев!

Я с улыбкой качаю головой и отхожу к окну, делая вид, что проверяю домашку. За стеклом — серый асфальт, жёлтые листья. Так… обыденно. На самом деле, мне просто нужна передышка от громкого шума и обилия выкриков. Если бы могла, я бы просто пообщалась с кем-нибудь спокойно, но… в общем, как всегда…

— Тоже считаешь, что учителям надо дарить гладиолусы?

Голос за спиной заставляет меня вздрогнуть. Егор стоит в полуметре, засунув руки в карманы.

— Гладиолусы? — моргаю я.

— У нас в прошлой школе была истерика у учительницы, когда кто-то подарил хризантемы. Оказалось, они «на кладбище».

Я фыркаю:

— Антонина Ивановна говорит, что гладиолусы — для первоклашек. Мол, дарите деньги.

Егор смеётся.

— Честная женщина!

— Моя бабушка терпеть не может гладиолусы, — вдруг говорит он тише. — Говорит, они как занудные учителя — колючие.

Его лицо становится мягче. Неожиданно тёплым.

— А вот ромашки обожает, — добавляет он, глядя куда-то в сторону. — По её мнению, они как солнечные зайчики — простые и тёплые.

Я пожимаю плечами.

— Ну, если честно, я вообще плохо в цветах разбираюсь. Для меня они все на одно лицо, кроме разве что роз.

Егор усмехается:

— Бабушка, кстати, тоже учительницей была. Тридцать лет в началке детей буквам учила. И да, ромашки ей носили постоянно — даже те, кто уже институты заканчивал.

Я вдруг подумала… Хорошо, когда есть кому тебе подарить цветы. У меня родители хоть и любят друг друга, но привычки дарить цветы у отца никогда не было. Когда-то давно, когда они только познакомились, мама сказала, что любит практичные подарки, и с тех пор каждый раз ей приносят либо очередную сковородку, либо кастрюлю, либо пылесос. Но цветы — никогда. И вроде бы она счастлива, но именно в этот момент мне показалось, что я бы, наверное, была не против, если бы кто-то когда-нибудь подарил мне цветы.

Звонок застаёт врасплох.

— Бежим! — Егор хватает меня за рукав.

Мы влетаем в кабинет последними.

— Кнопочкина, вы что, на марафоне были? — строго спрашивает Антонина Ивановна.

— Практически, — выдыхаю я.

Егор подмигивает и первым садится за нашу парту. Я же плетусь следом, пытаясь скрыть, что мне это нравится. Неожиданно для себя я уже начала привыкать к этому бугаю.

Глава 4 Урок кросса от Грушева

Глава 4

Урок кросса от Грушева

Я ненавижу кроссы. Ненавижу этот противный скрип кроссовок по асфальту, хлюпающий звук собственного дыхания и то, как колет в боку уже после первого круга. Но больше всего ненавижу тот момент, когда все уже финишировали, а я всё ещё плетусь где-то сзади, красная, как варёный рак, с мыслью: «Ну почему я не могу просто бежать нормально?»

Сегодня всё идёт по привычному сценарию. ГенСаныч, как всегда, обещает «пятёрку» за четверть тому, кто прибежит первым. Егор, конечно, рвётся вперёд, даже не напрягаясь. Марков пыхтит, как паровоз, но держится где-то рядом. Девчонки бегут кучкой, перешёптываясь и бросая взгляды на Егора. А я… я просто пытаюсь не умереть.

Последний круг. Ноги ватные, в горле пересохло, а в груди будто раскалённый камень. Я почти уже у цели, когда спотыкаюсь о собственные ноги и чуть не падаю лицом в землю.

— Всё, — хриплю, останавливаясь и упираясь руками в колени. — Я сдаюсь.

Звонок с урока уже прозвенел. Большинство класса сразу побежало в раздевалку, но некоторые задержались на стадионе — кто-то подбирает разбросанные вещи, кто-то просто отдыхает на траве. ГенСаныч, покрутив головой, машет рукой.

— Кнопочкина, остаёшься. Два круга шагом, потом домой.

Я закатываю глаза, но спорить бесполезно.

И вот я одна на дорожке, бреду, чувствуя себя последним лузером. Ветер шевелит листья, солнце уже не такое жаркое. Вдруг слышу:

— Эй, Кнопка, ты жива?

Оборачиваюсь — Егор. Он стоит в двух шагах, держа в руке свою спортивную сумку.

— Ты чего не ушёл? — моргаю я.

— Футболку забыл в раздевалке, — пожимает он плечами. — А потом увидел, как ты героически сражаешься с асфальтом.

— Очень смешно, — фыркаю я, но уголки губ предательски дёргаются.

Он достаёт из сумки бутылку воды и протягивает мне. Я пью жадно, чувствуя, как прохлада смягчает жжение в горле.

— Ладно, давай по-честному, — говорит он. — Ты не умеешь бегать, потому что дышишь как попало.

— Спасибо, Кэп, — скрещиваю руки на груди. — А я думала, дело в том, что у меня ноги кривые.

— Ноги у тебя нормальные, — невозмутимо отвечает он. — А вот техника — полный отстой.

И прежде чем я успеваю возмутиться, он берёт меня за запястье. Лёгкое касание, но от него по коже пробегают мурашки… и ставит рядом с собой.

— Слушай сюда. Ноги чуть шире плеч, корпус немного вперёд. Дышишь не ртом, а носом: вдох на два шага, выдох на два.

Я морщу нос, но повторяю.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Попробуй.

Мы идём рядом, и он поправляет меня. И… чёрт возьми, это работает. Я не задыхаюсь, не спотыкаюсь.

— Вот видишь, — ухмыляется он, когда заканчиваем. — Ты не безнадёжна.

— Спасибо, — бормочу я.

В этот момент замечаю, что несколько человек из класса, которые задержались на стадионе, смотрят в нашу сторону. Зубова с подругами перешёптываются.

— Ой, — говорю я. — Нас, кажется, обсуждают.

Егор лишь пожимает плечами.

— Пусть болтают. Мне вообще пофиг.

И в этот момент я понимаю, что мне… тоже. Ну или почти.

Потому что впервые за долгое время кто-то не смеётся надо мной на физре, а помогает.

Егор начинает показывать правильную технику, а я, бесконечно опуская шуточки и первое время стараясь отлынивать, всё же втягиваюсь, стараясь повторять за парнем. Может, потому что он не смотрит на меня, как на слабачку…

И мы снова бежим, но на этот раз вместе. Потом идём спокойным шагом и опять бежим. А потом возвращаемся в раздевалку, где давно уже никого нет. Нужно забрать рюкзаки.

Я надеваю толстовку на чуть мокрую футболку, радуясь её теплу.

Меня окликает голос новенького:

— Ты куда сейчас?

— Домой, — пожимаю плечами, намеренно не поднимая глаза. — А куда ещё?

Он кивает и неожиданно садится рядом, начиная зашнуровывать свои огромные кроссовки, которые сменил после физры. Там, видимо, были какие-то специальные для спорта.

— Мне в ту же сторону. Пойдём вместе?

Вопрос звучит так небрежно, будто он спрашивает, что нам сегодня задали, но у меня почему-то перехватывает дыхание.

— Ну… если тебе не лень идти со скоростью черепахи, — бормочу я, натягивая куртку. — Вон у тебя какие ноги длинные. Если пойдёшь своим обычным шагом, то я буду за тобой, как моська за слоном бежать.