Стас, по ее словам, полностью уверовал в мою капитуляцию. Он вернул себе трон, и его самоуверенность раздулась до вселенских масштабов. Он больше не считал нужным соблюдать даже видимость приличий. Совещания отменялись, отчеты летели в мусорную корзину. Он заперся в кабинете отца, который теперь считал своим по праву, и превратил его в штаб своей секретной операции.

— Он часами говорит по телефону на английском, — докладывала Тамара Сергеевна. — Кричит, спорит, что-то доказывает. Я слышала обрывки фраз… «непрозрачные юрисдикции», «транзитные счета», «конечный бенефициар». Он полностью погружен в эту игру. Для него больше ничего не существует. Финансового директора он отчитал вчера как мальчишку за то, что тот посмел спросить о назначении какого-то крупного платежа. «Не твоего ума дело, Краснов, — прорычал он. — Занимайся текучкой и не лезь в стратегию».

Каждое ее слово было для меня одновременно и пыткой, и бальзамом. Я представляла его — ослепленного жадностью, упивающегося своей гениальностью, уверенного, что он обводит вокруг пальца каких-то наивных швейцарских финансистов. Он даже не догадывался, что на том конце провода ему подыгрывают аналитики Алексея, специально проинструктированные спорить, сомневаться, создавать видимость сложных переговоров, чтобы его триумф казался ему еще более значительным и заслуженным.

Алексей передавал мне «отчеты» своей команды. Это было чтение, от которого по спине бежали мурашки.

— «Объект ведет себя крайне высокомерно», — зачитывал он мне по телефону выдержки из отчета своего цюрихского «банкира».

— «Пытается произвести впечатление гуру теневых финансов. Поучает, как правильно структурировать сделки, хотя сам предлагает схемы из девяностых. Настаивает на увеличении своей доли, мотивируя это «повышенными рисками на российской стороне». Наши специалисты аккуратно возражают, он впадает в ярость. Он абсолютно уверен, что имеет дело с робкими европейскими клерками, которые боятся собственной тени».

Он был предсказуем в своем высокомерии. Он играл в шахматы, видя доску только со своей стороны, не допуская мысли, что его противник не просто видит на три хода вперед, а сам расставил все фигуры на этой доске.

Я же жила в странном, раздвоенном мире. Днем я была генералом, изучающим карты военных действий. Я сидела за столом Лены, заваленным документами от Тамары Сергеевны, и с холодным ужасом наблюдала, как Стас, словно обезумевший лесоруб, рубит под корень древо, которое мой отец выращивал всю жизнь. Я видела, как он готовит компанию к последнему, решающему рывку — к принятию на счета тех самых пятидесяти миллионов, после которых можно было объявлять о банкротстве.

А вечерами я превращалась в тень самой себя. Я сидела на диване, укутавшись в плед, и смотрела, как Лена работает. Она молча ставила передо мной холст, давала кисти и краски.

— Просто попробуй, — говорила она. — Не думай о результате. Просто выплесни то, что внутри.

Я брала кисть, но руки не слушались. Я смотрела на белый, чистый холст, и он казался мне насмешкой. Как можно было изобразить тот черный, вязкий ужас, что жил во мне? Я пыталась смешивать краски, но они казались тусклыми, безжизненными. Единственный цвет, который я могла себе представить — это цвет запекшейся крови.

Временами меня накрывали воспоминания. Короткие, острые, как укол иглой. Вот отец учит меня кататься на велосипеде. Я падаю, разбиваю коленку. Он не бросается меня жалеть. Он говорит: «Боль — это часть пути, Анечка. Главное — не бояться снова сесть в седло». Вот мама печет свой фирменный яблочный пирог, и вся кухня наполняется запахом корицы и счастья. Она подмигивает мне и дает облизать ложку с тестом. Эти простые, теплые картинки из мира, которого больше не было, причиняли почти физическую боль. Я вспоминала их и думала о нем. О том, как он, убийца, сидел за одним столом с ними, улыбался им, называл маму «мамой», а отца — «Владимиром Борисовичем». Как он ел тот самый яблочный пирог и, возможно, уже тогда просчитывал, сколько будет стоить неисправность тормозного шланга.

От этих мыслей перехватывало дыхание. Я выходила на балкон, вдыхала холодный ночной воздух, и повторяла про себя, как мантру: «Это топливо. Не дай ему стать ядом».

Прошла неделя. Неделя лихорадочного ожидания и наблюдения. И вот, он позвонил. Я узнала его номер и заставила себя ответить только после пятого гудка. Я должна была казаться недоступной, погруженной в свой мир «галерей и творчества».

— Аня! — его голос в трубке звенел от плохо сдерживаемого возбуждения. Он не пытался играть в усталого руководителя. Он был завоевателем, вернувшимся с победой. — У меня новости. Потрясающие новости!

— Что-то случилось? — спросила я вяло, изображая полное отсутствие интереса к его «мужским делам».

— Случилось! Я дожал этих швейцарских зануд! Они согласились на все мои условия! Представляешь, на все! Сделка готова к подписанию. Деньги придут на следующей неделе.

Он говорил быстро, захлебываясь словами. Он не хвастался. Он требовал восхищения. Ему нужен был зритель, который оценит его гениальность.

— О, — только и смогла произнести я. — Это… хорошо. Наверное.

— Не «наверное», а великолепно! — он рассмеялся. — Анечка, мы спасены! Компания спасена! Все наши проблемы решены. Раз и навсегда.

«Твои проблемы, Стас, — подумала я. — Только твои».

— Но нам нужно встретиться, — его тон стал серьезным, заговорщическим. — Нужно обсудить финальные детали. Лично. И… отпраздновать. Только ты и я. Я хочу видеть твое лицо, когда ты поймешь, что я для нас сделал.

Сердце пропустило удар. Вот оно. Приглашение. Следующий акт нашего кровавого спектакля.

— Встретиться? — переспросила я, вкладывая в голос нотки страха и неуверенности. — Стас, я не хочу… Все эти цифры, документы…

— Никаких документов! — отрезал он. — Всей бумажной работой займусь я. От тебя требуется только одно — быть рядом. Я хочу устроить ужин. У нас дома. Как в старые добрые времена. Приготовим что-нибудь вкусное, откроем лучшее вино. Мы должны отметить начало нашей новой жизни.

«Новой жизни». Фраза повисла в воздухе. Я закрыла глаза. Нашей новой жизни не будет. Будет только его конец. И мое начало.

— Хорошо, — прошептала я, изображая покорность. — Когда?

— Завтра вечером. В восемь. Я все подготовлю. Просто приезжай. И надень то синее платье. То, в котором мы были в Милане. Я хочу, чтобы все было идеально.

Он повесил трубку. А я осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руке телефон. Мышеловка была готова. Зверь, ослепленный блеском приманки, сам назначил время своего последнего ужина. Завтра. В восемь. Последний ужин.

Глава 21

Глава 21

Подготовка к этому вечеру была похожа на облачение гладиатора перед выходом на арену. Только моим оружием была не сталь, а шелк, а доспехами — воспоминания.

Я стояла перед зеркалом в квартире Лены, и на меня смотрела женщина, которую я почти перестала узнавать. На вешалке висело то самое синее платье. Милан. Два года назад. Оно было куплено в порыве счастья, после удачной сделки Стаса, когда наш мир еще казался незыблемым, как стены Колизея. Тогда этот глубокий, полночный синий цвет подчеркивал блеск моих влюбленных глаз. Сейчас он казался цветом глубокой, бездонной воды, в которую я собиралась погрузиться.

Надеть его было пыткой. Ткань, прохладная и гладкая, легла на кожу, и я почти физически ощутила фантомные прикосновения его рук — тех самых, которыми он когда-то это платье на мне расстегивал. Каждая складка хранила память о лжи. Этот наряд был не просто платьем. Это был мой маскировочный халат, моя самая совершенная ложь, сотканная из шелка и обмана.

Я сделала макияж — тот, который он любил. Легкие дымчатые тени, делающие взгляд томным и немного беззащитным, капля блеска на губах. Никакой агрессии. Никакой силы. Я прятала сталь своего нового «я» под бархатом той женщины, которую он так легкомысленно списал со счетов. Я репетировала улыбку. Не счастливую. Восхищенную. Улыбку существа низшего порядка, взирающего на божество.

— Ты уверена? — тихо спросила Лена, стоя в дверях. Она не знала всех деталей, но чувствовала, что я иду не на ужин, а на войну.

— Абсолютно, — ответила я, встречаясь с ней взглядом в зеркале. — Спектакль должен быть доигран до конца. И финал должен быть грандиозным.

Дорога до нашего дома казалась путешествием в прошлое, вскрытием старой, незажившей раны. Каждый поворот, каждое знакомое здание вызывало приступы тошноты. Вот парк, где он клялся мне в вечной любви. Вот ресторан, где мы отмечали годовщину. Все это было сценами из чужой жизни, из фильма про женщину, которая была непростительно, катастрофически слепа.

Дом встретил меня тишиной и запахом дорогого парфюма. Его запахом. Он ждал.

Стас стоял в гостиной у камина, в котором горел живой огонь. На нем была простая, но дорогая кашемировая водолазка и темные брюки. Он создал образ домашнего, расслабленного уюта. На столике — открытая бутылка его любимого «Брунелло», два изящных бокала, тарелка с пармезаном и оливками. Все было продумано до мелочей. Идеальная сцена для идеального вечера.

— Ты приехала, — сказал он, и в его голосе была неподдельная теплота. Он шагнул ко мне, и я заставила себя не отшатнуться. Он обнял меня, и я на долю секунды замерла, задержав дыхание. Его руки на моей спине. Руки, которые, возможно, держали руль в машине за отцом. Руки, которые протягивали деньги механику. Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод, но тут же заставила себя расслабиться и даже прижалась к нему.