Рядом Тимур. Руки сцеплены, будто на допросе. Ни один не смотрит в мою сторону.

— Ну, я пришла. Что теперь? — спрашиваю.

Мама садится напротив, нервно трёт салфетку.

— Мариш, никто не идеален. Люди оступаются. Главное — уметь прощать.

— Мам, он не опоздал на автобус. Он спал с моей сестрой. Это не ошибка. Это выбор.

Тишина. Даже чайник перестал шуметь.

Тимур подаётся вперёд:

— Я не ищу оправданий. Просто… хочу всё исправить.

— С кем? Со мной или с ней?

— С тобой. С семьёй.

Я усмехаюсь:

— А это и есть семья, да? Когда все за одним столом делают вид, что ничего не случилось?

Мама качает головой:

— Марина, не всё так просто. Лена раскаивается.

— Пусть раскаивается молча. Без зрителей.

Лена поднимает глаза. Голос дрожит:

— Я не хотела разрушить ваш брак.

— Но разрушила. — Я смотрю прямо, спокойно. — Ты знала, что делаешь.

Тимур вскакивает:

— Да сколько можно?! Я виноват, я сто раз сказал! Что тебе ещё нужно?

— Ничего, — отвечаю. — От тебя — ничего.

Он злится, ходит туда-сюда:

— Я человек! Я могу оступиться!

— Конечно. Только ты не оступился, а прошелся прямо по моему сердцу.

Мама вскакивает, вскидывает руки:

— Ну зачем вы так! Всё можно исправить!

— Нет, мам. Не всё. — Я поднимаюсь. — Это не разбитая тарелка, это жизнь.

Беру куртку. Тимур хватает за руку.

— Не уходи. Поговорим спокойно.

— Спокойно? Ты спал с моей сестрой! О чём говорить спокойно? Про твои муки совести?

Он отпускает. Глаза опущены.

— Я думал, ты простишь.

— А я думала, ты не предашь. Мы оба ошиблись.

Мама плачет, Лена всхлипывает. А я вдруг чувствую — ничего. Пусто. Ни злости, ни боли. Как будто всё уже пережито.

— Вы все хотите, чтобы я осталась удобной, — говорю спокойно. — Той, что молчит и варит борщи. Не будет. Я ухожу не потому, что гордая. А потому, что мне противно.

Лена тянется ко мне:

— Марин, подожди…

— Не трогай. У тебя теперь есть он. Вдвоём разбирайтесь.

Я открываю дверь, за спиной снова шорох, мамино «Мариш…», но я не оборачиваюсь.

На лестнице пахнет пылью и её духами — смесь лаванды и вины. И вдруг становится легко. Не радостно, не гордо — просто тихо.

На улице стемнело. Фонари отражаются в лужах, ветер хлещет по лицу. Я иду, слушаю, как под ногами шуршит мокрый асфальт. Телефон вибрирует. Даня. Лучший друг Тимура.

— Ты где?

— Воздухом дышу.

— Ты говоришь как человек, который только что выжил после бури.

— Почти угадал.

— Он мне звонил, изливал душу. Хочешь, заеду? Возьму кофе. Без разговоров. Просто побудем.

— Нет, спасибо. Сегодня я хочу побыть одна.

— Как хочешь, — говорит он спокойно, — если что — звони.

Я на секунду закрываю глаза и вдруг улыбаюсь. По-настоящему, не через боль.

— Знаю. Спасибо.

Он молчит, потом тихо:

— Береги себя.

— Попробую.

Я убираю телефон в карман и иду дальше. Впереди — мокрые улицы, свет фар, запах осени. И я даже не думаю, что у меня что-то закончилось. Наоборот. Всё только начинается. Новая жизнь.

Глава 4

Глава 4

День прошёл, как размазанный акварелью. Я шла домой и ловила себя на том, что не чувствую ни усталости, ни злости. Просто ничего. Как будто кто-то вытащил батарейки из сердца.

Открыла дверь, включила свет — и сразу ослепло. Слишком ярко, слишком чисто, будто чужое жильё. Кухня та же, но без запаха жизни. На стуле висит его рубашка. Белая, выглаженная, с чуть надорванным манжетом — я помню, как сама его штопала.

Наверное, забыл. Или оставил специально, как якорь. Смешно: вещи остались, а человек — нет.

Хотелось жить в другом месте, но здравый смысл подсказывал, что и в другом месте не будет легче.

Я включаю чайник просто ради шума. Пусть хоть что-то жужжит. Телефон дрожит на столе.

— Не бери, — шепчу себе, но рука уже тянется.

Тимур. Конечно. Кто же ещё.

— Что тебе? Мы закончили.

Пауза.

Он выдыхает в трубку, слышно, как шаркает по полу.

— Ты слишком категорична.

— А ты слишком наглый.

— Я хочу всё исправить.

— Тимур, ты не сантехник. Тут ничего не чинится.

Он молчит, потом тихо:

— Я скучаю.

— Не скучай. Это твоя новая жена пусть терпит.

— Не начинай, — раздражённо. — Я не собираюсь выслушивать оскорбления.

— Тогда не звони, — спокойно. — Никто не заставляет.

Щелчок. Гудки.

Я ставлю телефон на стол и вдруг смеюсь. Сначала тихо, потом громко, как будто изнутри вырывается. Нервный, глухой смех — как у человека, который наконец понял, что всё правда. Вот она, взрослая жизнь: чайник кипит, смех звенит, а внутри — пусто.

К вечеру позвонил Даня.

— Ну как ты?

— Отлично, — ответила я. — Выбросила половину его вещей. Теперь в квартире больше воздуха.

— Героизм.

— Не героизм. Гигиена.

Он засмеялся, искренне, легко.

— Хочешь, заеду?

— Нет. Сегодня я хочу просто тишины.

— Хорошо. Но если что — я подскочу.

Я улыбнулась, но не ответила.

Через полчаса звонок в дверь. Подумала — Даня. Нет. Тимур. Стоит с букетом красных роз, как на плохой мелодраме.

— Уноси, — говорю. — Не держу в доме похоронные цветы.

Он опускает взгляд.

— Марин, хватит уже. Я пришёл поговорить. Без криков.

— Мы всё сказали.

— Нет. Ты сказала. А я — нет.

Он проходит внутрь. Без разрешения, как будто всё ещё хозяин. Я не мешаю. Пусть сам почувствует, как тут теперь холодно и пусто.

— Я не могу без тебя, — говорит он.

— А без неё смог бы?

Он морщится, будто я его ударила.

— Это всё закончилось.

— А я — не прощу. И больше не твоя.

Он садится напротив, кладёт розы на стол.