Это невыносимо!

Нужно закончить эту историю. Перевернуть страницу.

Я оптимистка, но не настолько.

Не из-за меня он дрался, а чтобы показать, кто тут вожак прайда.

И горящий взгляд его из-под ненавистных черных и пушистых ресниц все делает только еще больнее.

Разговаривать с ним бесполезно, и я… я позорно убегаю. Дезертирую.

С меня достаточно.

Я должна была понять, что идея с подставным свиданием дурацкая.

Это только я ждала его, как идиотка, а потом страдала, увидев с другими.

Еще не хватает, чтобы Рым увидел, как у меня закипают злые слезы.

Холодный уличный ветер обдувает горящие щеки и поднимает челку дыбом. Я шагаю сквозь встречную толпу, задевая плечами тех, кто не посторонился. На меня оглядываются. Плевать. Мне сейчас на все плевать, кроме того, что я всем своим существом осознаю, как встряла. Я вляпалась в этого человека слишком глубоко. Я ведь все-все про него понимаю. Я знаю его наизусть.

И, походу, единственный способ все прекратить – это больше никогда не видеть Рэма. Как говорит папа, нехрен гангрену зеленкой мазать, надо ампутировать.

Вот чего я, собственно, ожидала от сегодняшнего вечера?

Хотела сделать ему больно так же, как он мне? Какая чушь! Мне даже задеть его не удалось. Только ЧСВ ему почесала. Ник еще этот придурочный…

Нет. Это я дура.

Дурища, которая так долго надеялась, что Рэм меня заметит, гадала в тетрадочках, гороскопы сверяла, в фотошопе рисовала сердечки на наших фотках. Засрала себе все мозги и потеряла связь с действительностью настолько, что как только Рэм распустил руки, я вообразила себе, что для него особенная.

Не глядя вокруг, почти бегу подальше от «Амандина», куда ноги несут. И заносят они меня в сторону парка, ну и отлично, там вдали от аттракционов есть тихое местечко возле пруда, где можно прореветься.

Прибавляю ходу, но на парковке застреваю. Очередной порыв ветра поднимает облако пыли и бросает мне его в лицо. Пока я, застыв на месте, пытаюсь проморгаться, неожиданно со спины меня хватают сильные руки. Знакомый запах окутывает меня, и я начинаю выдираться, но Рэм слишком сильный. Он прижимает меня так крепко к вздымающейся груди, что мне кажется будто его бьющееся сердце ударяется прямо в мое.

– Отпусти!

– Нет, Соня. Я дебил, дурак, назови, как угодно, но я тебя не отпущу. Хватит играть. Ты моя, мы оба это знаем.

– Тут никто не играет, – сглотнув ком в горле, высекаю я. – Видеть тебя не хочу!

– Врешь, Сонь. Врешь. Ты меня любишь, – припечатывает Рэм, вскрывая болезненный нарыв. – Иначе не творила бы всю эту херню.

– Не много ли ты о себе возомнил? – раненым зверем кричу я, наплевав, что люди на парковке обращают на нас внимание.

– Может, и много, – горячечный шепот прямо в ухо. – Но ты моя. Вся с потрохами. Никто к тебе не прикоснется. Ясно?

Грош цена его словам.

– Да иди ты! Ты, значит, будешь заваливать всех девчонок в округе, а я буду ждать тебя в «Амандине»? Зашибись перспективы!

Жалящий поцелуй в висок, отравляющим своим ядом. Вокруг нас уже собирается толпа с телефонами.

– Не ревнуй. Других не будет.

Как бы я хотела поверить. Мне стыдно перед самой собой за эту надежду.

– Делай, что хочешь! Спи, с кем душе угодно! Только меня оставь в покое!

Рэм рывком разворачивает меня лицом к себе и рычит в лицо:

– А ты, выходит, готова с другими, хотя думать будешь только обо мне?

– А ты не золото и не мечта! С чего мне о тебе думать? Я тебя забуду! Забуду!

На высоких оборотах мы орем друг на друга на это парковке у парка. Еще светло, и мы наверняка отлично выйдем на видео тех, кто хихикая снимает нас сейчас, думая, что это парочка ссорится.

– Я тебе не позволю. И да я буду спать, с кем захочу. И тебе придется с этим смириться, потому что я хочу тебя. Так что не проси меня оставить тебя в покое. Это нереально.

Он кричит об этом на всю улицу, не стесняясь зевак.

Я не выдержав луплю его груди кулаками, но Рэм притягивает меня к себе и впивается грубым поцелуем под улюлюканье толпы. Он целует, а я реву. Как последняя идиотка.

И мои слезы смешиваются с кровью из его лопнувшей губы. Этот привкус металла, сигарет и соли – это вкус моей первой любви.

Разорвав этот болезненный поцелуй, Рэм утыкается своим лбом в мой и, глядя в глаза, обещает:

– Прости. Я буду твоим.

– Ты худший. Ты мне не нужен, – сиплю я, и выходит это жалко и неправдоподобно.

– Какой есть. Прости.

– Вот так просто? С какой стати?

– Можешь не просто, – Рэм прижимает мою голову к груди, зарываясь пальцами мне в волосы. – Можешь отомстить мне. Только не ходи с другими. Я им всем рожи распишу.

– С чего бы мне считаться с тобой, а? – бубню я сквозь слезы в холодную кожу косухи.

– Сонь, я, походу, люблю тебя… Это достаточно серьезная причина?

Глава 39. Рэм

Глава 39. Рэм

Выпалив признание, больше похожее на наезд, чувствую себя идиотом.

Впервые в жизни я сказал такое, и теперь меня оглушает немыслимый грохот собственного сердца.

Я пульсирую, а Сонька замирает в моих руках, и я не знаю, что она сейчас выкинет: обнимет крепче или вдарит между ног.

– Соня, не молчи, – хрипло выдавливаю из себя, потому что нервы не выдерживают.

Слышу прерывистых вздох и бубнеж, который я не разбираю.

– Что? – холодея, переспрашиваю я.

– Я тебе не верю, – четко произносит Соня, загоняя длинный ржавый гвоздь прямо в мое нутро.

Припечатывает, а сама не выпускает из рук мою куртку. Вот-вот выдерет клок, кожа уже скрипит.

Меня разрывает на тонкие лоскуты, и лишь то, что Сонька все еще прижимается ко мне, не дает мне развалиться.

– Не верь, – соглашаюсь я, ощущая себя дешевкой. Это ведь я сам растоптал ее доверие. – Только это правда. И будет, как я сказал, просто потому что по-другому не получится. Я не смогу тобой делиться…

Мой голос становится все ниже и тише, и кажется, будто я говорю на неразличимых частотах, но Сонька считывает эти вибрации, она им внимает. И я мечтаю, чтобы они проникли ее, пронзили ее насквозь. Может, так она поймет, что я не вру.

Ломка, что меня настигла, когда Жданова решила, что я ей больше не друг, ничто по сравнению с той агонией, которая накрывает меня при одной мысли, что она будет не со мной.

Походу, я теперь понимаю Горелова, который без Инги творит лютую дичь.

Руки сами стискивают Соню сильнее, когда она, повозившись внутри хватки, надумывает отстраниться. Ощущение, будто вместе с собой она забирает кусок меня. Очень важный кусок, необходимый для поддержания жизни.

– Пусти, – пряча глаза, шмыгает Жданова.

– Сонь? – меня лихорадит. Это все? Больше она ничего не скажет? – Соня…

Я пытаюсь заглянуть ей в глаза, чтобы хотя бы в них прочесть ответ.

– Не смотри, я страшная, – отворачивается она.

Мне хочется ее встряхнуть! Господи, я тут бесконечно умираю в каждой зацикленной секунде, а она беспокоится по поводу косметики!

А Соня вдруг замечает, что вокруг нас толпа, и, пискнув, закрывает лицо руками.

– Пошли отсюда быстрее, – сипит она.

Злобно зыркнув на зевак, я перехватываю ее дрожащие ледяные пальцы и веду к ближайшей парковой аллее, лавируя между машинами. Иду на автопилоте. Перед глазами плывет, будто это не Соня, а я качественно умылся слезами. Из-за того, что Жданова все еще молчит, меня потряхивает.

Как в трансе довожу нас до первой же скамьи, падаю на нее и дергаю Соню на себя. Сгребаю ее в охапку, оплетаю собой, зарываюсь носом ей в шею и слушаю затихающие судорожные всхлипы.

И понимаю, что мне так страшно, что просто пиздец.

Нет. Соне от меня никуда не деться.

Наизнанку вывернусь, но она со мной останется. Рядом будет.

Но смогу ли я достучаться?

Она выстроила вокруг себя стену из обид и бетона. От меня стену. И я сам подкинул ей материал для строительства.

Я мудак. Но что я буду делать, если Соня не простит? Мне недостаточно пустой оболочки. Я ведь тоже знаю ее наизусть. Я помню, как она умеет делиться теплом. И без него мне каюк.

Сколько мы так сидим, я не знаю. Начинает темнеть, и над нами загораются фонари. Сонька начинает подрагивать, подмерзая.

Расцепив руки, я расстегиваю куртку, и пытаюсь запихнуть Жданову поглубже. Она так погружена в свои мысли, что позволяет мне это. И я рискую еще.

Дую ей в ухо, от чего она как обычно нервно хихикает.

За подбородок поворачиваю ее лицо к себе.

При виде зареванных глаз чувствую себя последней тварью. Соня немного напоминает панду. Тушь, что удивительно, на месте, а вот карандаш поплыл, но сейчас Сонька мне кажется самой красивой на свете, и я готов вновь и бесконечно целовать ее разбитым ртом.

– Соня, скажи мне хоть что-нибудь.

Она упрямо поджимает губы.

– А смысл? Не важно, что я говорю или о чем прошу. Это ни на что не влияет. Есть только твои желания.

Голос чуть надреснутый. В любой момент опять заревет. А я хочу, чтобы она снова светилась. Для меня.

– Ты же знаешь, что я знаю, что ты меня любишь, – выдаю я белиберду.

– Это пройдет, – она говорит серьезно, но морщится, и кончик носа смешно двигается.

Мне придется расковырять эту рану. Нужно выпустить накопившийся гной разочарования, потому что он все отравляет, а нам нужен шанс. Обоим.

– Это глупо. Давай просто попробуем.

Еще никогда в жизни мои инициативы не продавливались так тяжело.

– Я подумаю…

– Так же как в прошлый раз? – не удовлетворяюсь я этим ответом. – Притащишь очередного смертника? Не лучше провести это время со мной. Тебе же прямо сейчас хорошо. Если отбросить вводные.