Надо бы думать о том, что, если он пойдет к какой-то шкуре трахаться, значит, не нужен мне такой парень.

А я… блин!

Тонкая нить, которую я всегда ощущала между нами, сейчас превратилась в канат. И его разорвать будет труднее и больнее, а я не хочу, чтобы было больно. Я из-за Рэма уже наплакалась.

Сексом заняться сейчас я точно не могу, но я могу попробовать…

Неуверенно прикасаюсь к абсолютно готовому к бою члену. Он дергается у меня под пальцами, пока я подушечками обвожу головку.

Рэм судорожно выдыхает, но не останавливает меня. Наоборот, толкается бедрами мне навстречу и, наклонившись, целует меня за ухом.

– Приласкай меня, Соня, – горячо шепчет мне на ухо, смущая еще больше.

Позволив мне немного изучить его орган, Рэм кладет свою руку поверх моей и помогает. Показывает, как сделать ему приятно.

Не поднимаю горящего лица, лишь позволяю себя невинный поцелуй в грудь Рэма рядом с соском. И в целом, доверяюсь движениям его пальцев, руководящих моими.

– Соньчик, – хрипит он и впивается в мои губы жестким поцелуем.

И сжав мою руку плотнее, со стоном двигается в моем кулачке все быстрее, пока я не чувствую брызги на животе.

Оторвавшись от моих губ, Рэм смотрит на меня звериными желтыми глазами. У него зрачки, как у накуренного. Да и весь он выглядит, как пьяный.

– Я постараюсь продержаться до завтра, – непонятно обещает он.

Спустя секунду до меня доходит, что завтра Рэм собирается снова переспать со мной, и я вспоминаю, что девки про него шептались, что он машина, помешанная на сексе. И я теперь даже верю. В его взгляде нет никакой сытости, только голод.

То есть девушка, с которой встречается Рэм, редко держит ноги вместе?

А… мы теперь встречаемся?

Я сдалась Рэму, хотя сама выставляла условия, что ничего такого не будет, пока мы не будем официально вместе.

И вроде бы надо успокоиться и принять реальность, но что-то во мне недовольно ворочается, восстает против того, что Рэму не пришлось даже эту несчастную неделю терпеть. Хотя у меня такое ощущение, что, если бы он ждал неделю, второй раз рукоблудием я бы не отделалась.

Он и сейчас, вытирая мое безвольное тело полотенцем, смотрит так, будто непротив повторить.

И все равно.

Это неправильно, что мы нарушили условие.

По сути, Рэм не справился. Не выдержал.

И не надо валить все на ненадетые трусики.

Рэм несет меня в комнату и заваливается вместе со мной в обнимку на постель. И меня опять накрывает. Время всего двенадцать дня, а я уже не девочка. Во сколько он приехал? В начале одиннадцатого?

Победил паука и сделал меня женщиной меньше чем за два часа. Ни от кого не получил сопротивления.

Мамочки! У нас же паук!

– Рэм-Рэм, – шевелю я задремывающего парня. – Ты же не бросишь меня?

– Нет, теперь ты совсем моя, и я не буду от тебя отказываться, – сопя мне в шею, бормочет он.

– Я про паука, Рэм! Ты же не уйдешь до четырех?

Он даже открывает глаза и смотрит на меня с таким возмущением, что мне на секундочку становится стыдно. Но только на секундочку.

– Что значит, до четырех? Я и на ночь останусь. Что за разговорчики, Соня? – бузит Рэм. – Использовала и выставить хочешь? У меня ранение, – он сует мне под нос распухший палец, про который я совсем забыла.

Мне, конечно, неудобно быть такой меркантильной, но я все равно не отстаю:

– Ты же отнесешь этого Гошу?

– Отнесу. Ты же обещала, что будешь делать все, что я захочу, если помогу тебе.

– Я? – изумляюсь до глубины души.

Что-то смутно припоминается, но, кажется, там было не совсем так.

– Ага, – зевает бесчувственное чудовище.

Я надуваюсь.

Я вся в растрепанных чувствах. Только что стала женщиной. За стенкой монстр в хлипкой банке, а он собирается спать. Черствый озабоченный сухарь. Придурок.

Словно уловив мою обиду, Рэм поясняет:

– Соня, меня надо отвлечь, чтобы я опять не полез на тебя. Самый надежный способ – сон.

Меня начинает надирать уточнить, это потому что он так сильно меня хочет, или потому что я не удовлетворяю, но задать этот вопрос я не решаюсь.

Рэм же сказал, что отказываться от меня будет…

И я затихаю. Все-таки лежать рядом с Рэмом – это кайф. Возле него я всегда чувствовала себя защищенной. Как за каменной стеной. Он снимал меня с дерева, лазил со мной по крышам, гонял от меня собак и парней…

Рэм дышит ровно и глубоко, и, прислушиваясь к его дыханию, я тоже незаметно проваливаюсь в дрему. До четырех часов можно и подрыхнуть.

Но поднимают нас раньше.

Звонок мобильного вторгается в тягучий дневной сон двух утомленных тел.

Кряхтя и морщась, я перелезаю через Рэма и, с трудом отцепив его лапищу, крепко держащую меня за запястье, плетусь к мобильнику, лежащему на столе.

Телефон трогать не хочется. На нем сидел паук.

Но на горящем экране высвечивается, что звонит папа.

Глава 55. Рэм

Глава 55. Рэм

Теплая Сонька выползает из-под бока и, на ходу подбирая с пола и натягивая футболку, топает к орущему мобильнику.

С тоской глядя на скрывающиеся под майкой изгибы, лениво делаю себе в голове пометку открыть Ждановой глаза на существование беззвучного режима.

Пялюсь на длинные ноги, и мыслей нет.

Я на паузе.

Жду, когда мягкое тело вернется в постель.

– Да, пап… – слышу, как она сипит в трубку, и сонливость с меня слетает в один миг.

Ощущение, что Илья Захарович уже стоит за дверью, поигрывая скальпелем.

– Нет, не все в порядке, – вяло ругается не до конца проснувшаяся Сонька. – Я вышла из ванной, а у меня в спальне Гоша. И я с ним один на один с голой задницей… Пап, нам дома нужно ружье…

Кровожадность Сони в отношении тварей божьих может обернуться для меня серьезными проблемами. Я вот уверен, что целиться будут не в паука. Это если сейчас Сониного отца инфаркт не трахнет от ее бреда. А судя по ору в трубке, Илья Захарович к этому близок.

– Не кричи, – Соня поджимает одну ногу, как цапля. – Или не Гоша, может, он Руперт. Откуда я знаю? Вот вернется гад из сорок второй и узнаем.

Соня тяжело вздыхает, слушая возрастающие децибелы.

– … Даже если это не его паук, меня не волнует. Пусть забирает… Что? Папа! Какой грузин? Почему групповуха? Я про паука! Вы там уже перегрелись, что ли? Нет, не надо приезжать…

Я нехило напрягаюсь.

Если дядя Илья сейчас вернется, то хрена с два я проведу ночь, прижимаясь к Сонькиной заднице. Это если я вообще выживу.

А Жданова подвешивает мою жизнь и способность к производству потомства на волосок:

– Ты с ума сошел? Я к нему и пальцем не прикоснусь! Он величиной с собаку! Рэм его поймал…

Я даже с расстояния в два метра слышу, как Илья Захарович ревет: «Рэм?».

– Ну а кто? Вы же сами оставили его за старшего, – язвит Соня, пытаясь одной рукой привести в порядок стоящие дыбом волосы. – Нет. Отдыхайте. Пап. Я выживу. В случае чего, пожертвую Рэмом. Он оденется и отнесет Гошу в сорок вторую… В смысле? Ой нет… Это я его облила… Слушай, дай маме трубку. Ты чего-то сегодня нервный. Нет, я не позову к телефону Рэма. Ой, все. Пока, пап…

Задницей чую, меня ждет еще один серьезный разговор.

Пожрать, что ли, перед смертью…

Сонька, конечно, разрушитель всех мечтаний.

Вместо того, чтобы вернуться ко мне в кровать, он на цыпочках гарцует куда-то из спальни. И мне приходится тоже подняться, потому что я слышу свой мобильник. И я даже знаю, кто мне звонит.

Трубка обнаруживается на кухне. Видимо, я на автомате выложил перед охотой на паука.

Точно.

Илья Захарович.

Жданова плещется в ванной, и не знает, что мне сейчас пиздец будет. Не, ясен хрен, я Сониному отцу докладывать не буду, что я сделал, хотя бы потому что это не его дело. Сонька уже взрослая. И она меня прибьет, если я что-то ляпну.

– Алло, – настороженно отвечаю я.

– А ну-ка расскажи мне, Рэмушка, что там тебе облили? А то может мне кипяточку добавить?

– Илья Захарович, я…

– Ты ведь дорожишь яйцами и ничего такого не делаешь? – металла в голосе хватает, чтобы начать переживать за свою целостность.

Я чего-то никак не въеду. С чего вдруг столько подозрений? Раньше он так не дергался. Мы не первый год знакомы. С Сонькой дружим лет десять, и еще года четыре назад мы могли дрыхнуть вдвоем в одной палатке. А тут отцовское чутье прям орет.

– Я Соню не обижу, – твердо отвечаю я. Врать не стоит, но и исповедоваться я не намерен. Дядя Илья имеет право переживать за дочь, а я имею право не рассказывать, что лишил ее невинности. Это наше с Соней дело.

И, походу, я ни хрена не успокаиваю Илью Захаровича.

– Ты не юли, сопляк. Раньше тебя родился, – подтверждает он мои догадки.

Что он там говорил? Тетя Лена – сестра его друга?

Кто-то тоже в чужом огороде пасся.

Блядь, но Соньке же не пятнадцать. Ей через месяц двадцарик будет. Если не ошибаюсь, именно в этом возрасте тетя Лена и вышла замуж за дядю Илью. И я очень сомневаюсь, что они только цветочки нюхали и за ручки держались.

Скриплю зубами. Я Сониного отца уважаю, и надо ответить ему как-то не грубо, но не успеваю ничего придумать. Из ванной выходит Жданова с мокрой головой. Уж при ней я точно не собираюсь объясняться.

– Илья Захарович…

– Что? – вскидывается Соня. – Я ему сказала все… А ну дай!

Бешеная фурия выхватывает у меня трубку.

– Пап, это что такое? Ты допрашиваешь моего друга? – шипит она. А меня при слове «друг» буквально перекашивает, и просыпается настоятельная потребность схватить Соньку за какие-нибудь выступающие части тела. – И вообще, я подозреваю, что это ты виноват, что на меня напал паук. Кто давал хмырю из сорок второй перфоратор? Ты коробку потом проверил? Нет. И не звони. Когда, приедете я требую поднять вопрос о моем переезде в отдельную квартиру! Там как раз жильцы свалили…