Но меня не слушают.

Рэм подсаживает меня к себе на пояс и впивается злым жадным поцелуем. И никакие мои укусы его не останавливают.

Он не должен меня целовать! Не имеет права! Он идиот, который раз за разом делает мне больно! Ненавижу! Рэм посмел сюда прийти!

Меня этот так злит, что я утраиваю усилия. Перестаю защищаться и нападаю.

И кому-то это срывает папаху начисто.

Отключаются тормоза у Рэма, а потом и у меня, когда он, развернувшись, зажимает меня у стены и дает волю рукам. В этот момент мне передается его горячка. Лихорадочные движения будто заряжают меня тысячей электрических частиц. Стук его сердца разгоняет мой. Я даже дышу в такт. Сумка, съехавшая за спину, впивается выпуклым замком в поясницу.

Это мало похоже на всплеск страсти, скорее, это болезненная потребность заставить чувствовать. Прорваться к самому нутру, чтобы донести свою боль. Адская смесь из желания разорвать порочный круг и необходимости остаться.

И вдруг все останавливается.

Оторвавшись друг от друга, мы тяжело дышим.

Осознав, что ладони Рэма у меня под подолом платья, я начинаю вырываться.

– Отпусти! Сейчас же!

И он разжимает руки. Я съезжаю по нему вниз, но отойти не могу, Рэм по-прежнему прижимается ко мне всем телом.

– Ты, кажется, хотел поговорить, – шиплю я. – И тебе как всегда плевать, что я не хочу слушать. Что ж. Давай. Изливайся.

– Ты никогда не хочешь слушать. В твоем понимании весь мир крутится только вокруг тебя?

– Да. Я такая. Эгоистка. Я плохая, ты хороший. Тебе легче? – скриплю в ответ, потому что слезы подступают.

– Сонь, хорош, а?

– Чего хорош? Я, что ли, затеяла все это? Найди себе такую, чтоб твоя персона была для нее главной. А от меня отвали!

– Я тебя люблю, Соня.

Сердце пропускает удар. Сладкая мука слышать это от Рэма.

– Надолго ли? – горько спрашиваю я.

Пауза.

Да, он ничего не может мне пообещать. Ветер в поле стабильнее. А если даже будет клясться, я не поверю. И Рэм это знает.

– Я привез альбом.

– И что? Это что-то меняет? – еле сдерживаюсь, чтобы в темноте не шмыгнуть носом. Ему не видно же. Не хочу, чтобы он знал, что я плачу.

– Не знаю, но надеюсь, после этого ты сможешь доверять, – глухо отвечает Рэм. – Я бы хотел показать тебе две вещи. Первая, это альбом. Он в машине. И еще одну, если ты меня не убьешь, после первой.

Если не убью?

Что ж там такое в этих рисунках?

Я молчу долго.

Это действительно тяжелый выбор: пойти еще раз на поводу у Рэма, но знать, что на самом деле сделала все, чтобы сохранить отношения, или отказаться прямо сейчас и спасти гордость.

– Сонь, просто представь, что я сейчас сделаю, как ты хочешь. Уйду и больше не буду ничего делать, чтобы тебя вернуть.

Черт.

Это больно.

Даже прогоняя Рэма, я в глубине души всегда жду, что он вернется, как бумеранг.

Он делает шаг назад, и я в темноте перестаю чувствовать его тело.

Не знаю, психологический это прием или что, но мне сразу же становится без него холодно.

– Соня, возьми меня за руку, если согласна.

Поколебавшись еще немного, я тянусь к нему и сразу мои пальцы оплетают его.

Лучше я буду идиоткой, чем трусихой.

– Покажи.

Глава 74. Соня

Глава 74. Соня

Рэм стискивает мою руку так, как утопающий хватается за соломинку.

И у меня внезапно щемит сердце.

Какой же он дурак.

Да и я тоже дура, что все еще думаю о его чувствах.

Рэм всегда был эгоистом, и сейчас, скорее всего, ему просто снова нужно чувствовать себя хозяином положения. А я ведусь, как последняя идиотка, хотя знаю его наизусть.

Нечто робкое выглядывает из-под пластов боли и обиды и тоненько скулит: «Рэм ведь никогда в жизни никого не добивался, ни разу не пытался удержать. Может, шанс есть?»

Я топчу, топчу эти ростки надежды.

Нельзя надеяться. Нельзя ему доверять.

Но каждый рваный вдох Рэма отзывается во мне.

И как бы ни было обидно, это сильнее меня.

Грубоватая ладонь наощупь находит мою щеку.

– Сонька, только не плачь, – придушенно просит меня Рэм. – Это разбивает мне сердце.

– А оно у тебя есть? – шмыгаю я носом, пытаясь остановить слезоразлив.

Я же так не хотела, чтобы он понял, что я реву. Это как-то позорно и жалко.

Господи, надеюсь, тушь действительно водостойкая.

Рэм нашаривает выключатель, и загорается свет. Я зажмуриваюсь.

– Только попробуй что-нибудь сказать! – гундошу я. – Она размазалась?

– Так мне молчать или ответить? – в его голосе слышна насмешка, но, когда я наконец открываю глаза, я вижу, что лицо напряжено. Рэм не отводит от меня больного взгляда.

– Я страшная? – тут же спрашиваю я.

– Ты самая красивая. Всегда, – уверенно говорит он, и я опять готова зареветь, поэтому задираю лицо, будто это поможет слезам не вытечь.

– Пошли уже. Показывай свой великий секрет.

Не выпуская моей руки из своей, Рэм ведет меня к машине, и прохладный вечерний воздух остужает горящее лицо и высушивает слезы.

Краем глаза я вижу, что у другого входа стоят Инга, Горелов и Ник.

Что удивительно, ведут себя довольно мирно.

Ну точно. Инкин брат – натуральный идиот.

Так ей еще раз и скажу.

– Сядешь? – окликает меня Рэм, открыв дверцу на заднее сиденье.

– Нет, – мотаю я головой. – Тут светлее. Показывай.

Я ничего особенного не жду, на самом деле. Рэм всегда много рисовал. Старался запечатлеть все, что казалось ему красивым. Честно говоря, я думала он станет художником, дизайнером или архитектором. Была в некотором шоке, когда он выбрал такую скучную специальность. Хотя в нынешние времена образование никак не ограничивает сферу деятельности.

Судя по тому, какая гримаса искажает лицо Рэма, я там увижу то, что явно не добавит ему очков. И я не уверена, что игра на доверии не отвернет меня от него еще больше.

Повернувшись спиной к Рэму, я подставляю альбом под свет фонаря и распахиваю его ближе к середине.

И тут же захлопываю.

Это что?

Мне показалось?

Сглотнув, снова открываю, и первым делом смотрю на дату. Рэм всегда подписывает, когда был сделан набросок.

Прошлое лето. Шестнадцатое августа.

Мой портрет.

Ракурс необычный, будто я лежу, то кто рисует, находится надо мной. Волосы еще длинные и разметались по подушке. Ресницы опущены, губы приоткрыты. Знакомая дорожка мелких родинок убегает от шеи вниз к ключицам, на этом наброске выглядящих такими хрупкими. Весь рисунок пронизан таким эротизмом, что мне становится не по себе, и, не став разглядывать обнаженное тело, я перелистываю.

Снова я. Сентябрь.

И опять я без одежды. Сижу на постели спиной в пол-оборота, оглядываясь через плечо.

Неужели я такая красивая?

Но как?

Рэм прорисовал абсолютно все. Каждую родинку, шрамик под лопаткой в виде полумесяца, оставшийся после неудачно терапии банками, каждый позвонок.

Мне не по себе.

Дальше набросок Каримова, Ритки и… снова я.

На качелях возле дома. Нахохлившись, смотрю в осеннее пасмурное небо. Лицо задумчивое. Черт! Такое ощущение, что он все время на меня смотрит.

Январь. Много-много рисунков. И все про канун нового года, когда мы целовались. На этих листах я такая счастливая, что становится больно. Рэм тогда пропал с горизонта, уехал с Демоном на ту турбазу. И рисовал меня.

Последний набросок пятнадцатого февраля, на следующий день после того, как Рэм меня предал.

Просто силуэт в дверях.

Могу поклясться, что мой.

Именно так сидит на мне моя зимняя куртка. И взъерошенные волосы похожи на мои. Здесь мало деталей, но от картинки веет такой безысходностью.

Фонарь надо мной вдруг с шипением тухнет.

Символично.

Но я все еще стою и смотрю на потемневший лист невидящим взглядом.

– Сонь? – надломленно зовет меня Рэм, и я понимаю, что он прямо за моей спиной и смотрел альбом вместе со мной.