– Ладно, – даёт заднюю мама, и становится тихо.

Плещу водой в лицо и смотрю в зеркало. Какая страшная. Нос красный, глаза распухшие. С этим надо что-то делать, если я собираюсь завтра куда-то идти.

Достаю телефон из заднего мокрого кармана. Менеджер из агентства отписался ещё минут двадцать назад, а я не заметила. Из-за моего молчания уже и Инна спрашивает, все ли в силе.

Отбиваюсь всем, что «Ок», по завтрашнее участие подтверждаю.

Как бы ни хотелось отсидеться в ванной до тех пор, пока не перестанет быть больно, нужно выходить. Платье все-таки надо померить.

Шмыгаю мимо родительской спальни, не хочу сочувствующих взглядов, я сейчас на грани, ощущение, что любая мелочь меня добьет.

Так и происходит. Неудачна попытка стащить джинсы срывает последние хлипкие платины.

Когда не получается справиться с липнущей к бедрам тканью, у меня вырывается психованный крик:

– Да чтоб тебя! Сколько можно!

Естественно, мама тут же нарисовывается с вопросом на лице.

– Мам, принеси, пожалуйста, пакет из прихожей, – продолжая злиться, я стараюсь стянуть тяжёлые непослушные джинсы.

Получается ценой сломанного ногтя, и меня несет.

Я оседаю на пол и захожусь в плаче.

Вернувшаяся мама бросает чертов многострадальный пакет и садится рядом со мной.

Она обнимает меня, я отбиваюсь от ее рук, но все равно притягивает мою голову к своей груди, гладит и приговаривает:

– Ничего, ничего… Это пройдет…

И мне так хочется верить, я утыкаюсь носом в ее халат и даю полную волю слезам.

Когда рыдания утихают, я икая спрашиваю:

– Правда, пройдет?

– Зуб даю, – вздыхает мама.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, нехорошо такое рассказывать, это уронит авторитет твоего отца, но был таким говнюком…

Это звучит у нее совершенно искренне.

– Но вы-то вместе, – возражаю я.

– Сонь, просто не бывает ни у кого. Завтра будет новый день, и все наладится, – обещает мама.

И я жду завтрашнего дня.

С утра понимаю, что я впервые в жизни прогуляю. Я ужасно плаксивая и меня штормит на эмоциональных качелях. От радости после разговора с вполне бодро звучащим отцом до истерики из-за того, что дома по-прежнему нет кофе.

Все усугубляется, когда и новый день подкладывает мне свинью.

Платье, до которого у меня только сейчас доходят руки, никуда не годится.

На фотке выглядело вполне благородно, а в реальности – паль галимая. Еще и нитки торчат из швов. Такое на светское мероприятие не наденешь.

Мама увидевшая, что я сейчас снова зареву перед зеркалом, пытается меня успокоить:

– Слушай, ну еще из-за этого расстраиваться будем? Сдашь его назад и все. Сходим в «Беллавиту» и купим тебе самое красивое платье.

– Мне сегодня надо, – в носу уже свербит.

– Хочешь мое платье? То черное? – расщедривается она.

Оно шикарное, я давно его хочу, но удавалось только поносить дома, пока мамы нет.

Она притаскивает вешалку и свою шкатулку с драгоценностями. Цацек у меня и своих полно, папа задаривает к каждому празднику, но ведь мамино всегда красивее…

Я не знаю, почему, но это работает.

В маминой платье и ее же сережках, я чувствую себя уверенней. Ощущаю себя сильной, взрослой и красивой, почти как мама.

Уловив, что я передумываю плакать, мама хмыкает и еще и своими дорогущими духами брызгает. Этот флер будто окутывает меня броней, и я собираю себя по кускам.

Мне даже удается отвлечься от мыслей о Рэме и по дороге в ресторан в такси зазубрить сланную информацию о косметике и заведении.

Поначалу я нахожу, что это была хорошая идея – согласиться сегодня здесь поработать. Дома я бы точно просто ревела в пижаме, пересматривая старые фотки и перебирая подарки Рэма. А тут я вынуждена отвлекаться, разговаривать, улыбаться…

Но улыбка тает, когда взгляд выхватывает в толпе знакомую женскую фигуру возле стойки с косметосом.

Инга!

Черт! Не может быть!

К Воловецкой я отношусь нормально. Даже местами восхищаюсь, ей почти удалось сделать из Демона человека. Но если она здесь, то и Горелов тут. И, может даже, не только он.

Я нервно озираюсь по сторонам, и замечаю Демона, беседующего о чем-то со взрослым мужиком. Я не хочу попасться ему на глаза и уже собираюсь смыться в другой зал, как чувствую, что меня берут под руку.

– Привет, Брошенка… – тянет знакомый бесячий голос.

Ник. Точно. Инна говорила, что он тут будет. Я дергаюсь, чтобы отцепиться от него и слинять, но его рука лишь соскальзывает мне на талию.

– Улыбайся, Соня. Улыбайся, – требует Рамзаев, сквозь зубы, также изображая радостный оскал.

Я воровато оглядываюсь на Горелова и встречаюсь с его нечитаемым взглядом, который он с моего лица переводит на обнимающую меня руку. По его лицу ничего непонятно. Даже то, узнал ли он меня или нет.

Я стараюсь не нервничать еще больше. Похоже, Рэма здесь нет, а Демон не знает про наши с ним отношения. Надеюсь на это. Ну не станет же он звонить другу, чтобы рассказать, что его подруга детства обнимается с кем-то в ресторане, правда же?

Глава 72. Рэм

Глава 72. Рэм

Я на нуле.

Окружающий мир снова теряет краски, погружаясь в негатив.

Тихое бешенство переходит в вялый тупак, иногда вскрывающийся всплесками злости. Как, например, вчера, когда я после разговора с матерью хотел набрать Соню, чтобы узнать про дядю Илью, но она не брала трубку.

Едва удержался от мерзкой бабской истерики с битьем посуды.

Но случившееся с Ильей Захаровичем, как бы извиняет Жданову. Она на взводе, я помню, как ее колотило, когда у него была операция. Она сейчас все воспринимает, как конец света.

Блядь! Только какого хера его устраивать? Мало пиздеца, надо еще и апокалипсис замутить.

Стиснув зубы, решаю дать ей время прийти в себя, переварить, осмыслить, убрать максималку. Решить-то решаю, а по факту за душу тянет. Сука, гложет потребность увидеть ее прямо сейчас.

Вечер и ночь я еще выдерживаю, а с утра, как долбанный сталкер, шарюсь по ее онлайн-расписанию и тащусь в универ, в котором мне делать нечего.

А ее там нет!

Только дебил-Дениска.

Какая-то кукла с бестолковыми глазами сообщает мне, что Ждановой сегодня не было. Это Соньки-то? Да она никогда не прогуливает! Ей отец намертво в башку вбил, что учеба – это очень ответственно. На моей памяти Соня один раз бунтовала классе в десятом и собиралась прогулять какую-то хрень типы физры, но в итоге сломалась и поперлась на урок.

А тут не пришла.

И думай теперь: это чтобы меня не видеть, или случилось что.

Используя второй варик как предлог, я делаю дозвон.

Мимо кассы. Она реально меня заблочила!

Вот так, значит. Все рвем, все ломаем, а мудак, конечно, я.

На горизонте снова маячит перспектива торчать под окнами на Красноармейской, пополняя количество окурков в местной мусорке.

Я уже намыливаюсь к знакомому дому, когда меня вызванивает дядя, напоминая, что сегодня у нас до хрена дел, и я вместе с Риткой и мамой тащусь к нему, чтобы оформить все, как положено. Вся эта мутатень затягивается до самого вечера, но она хоть немного отвлекает меня от желания рвануть к Ждановой. Но только немного.

Я все время возвращаюсь к ее резким словам под дождем. Ей так легко это далось? Для нее все, что было между нами, ничего не значит?

Нутро болит от мысли, что она меня вычеркнула из своей жизни, а в сердце месиво. Носится только со своими чувствами. Блядь, а я, что, каменный?

Оказавшись дома, мечусь по комнатам, как неприкаянный. Взгляд падает на глянцевые обложки, часть из которых подарила мне она. Рука сама тянется к ним, и, раскрыв последний альбом, я охреневаю. Девяносто пять процентов – Соня. Нет, есть и мама, и пара набросков Демона на ринге, и Каримов, вечно сидящий на своем мотике. Впрочем, это так мелочь, листов может пять-шесть. Но детально прорисованное – только Жданова. Много Ждановой.

Если бы я раньше додумался проанализировать масштаб трагедии, никакого дерьма бы не допустил. Это не альбом для рисования, это, сука, душевный стриптиз. Порнография.

Жданова на качелях. Жданова на песке. Жданова из моих снов.

Я же обещал показать Соньке рисунки. Пусть смотрит – может, хоть это откроет ей глаза. Проймет бесячью идиотку. Она везде. Кругом только Соня.

И это невыносимо. Меня просто потрошит Ждановское смеющее лицо с шероховатого листа. Убивает ее мечтательный взгляд. Сжигает обнаженная спина.

В квартире слишком тихо, ничто не отвлекает от больных раздирающих мыслей. Ритка отрубилась, мама в ванной, и я решаю проветриться. Натягиваю толстовку и, захватив альбом, чтобы забросить на заднее сидение, иду к тачке.

Одному сейчас нельзя. Наворочу, хрен знает чего, самое время погонять на треке, и я набираю Демона:

– Как насчет покатушек? – захожу я сразу с главного, пиликая сигналкой.

– Не сегодня, – с сожалением отвечает Диман. – Инга меня притащила на какой-то нудный слет пенсионеров. Тусовка для чванливых толстосумов, все, как я люблю, ага.

– Так сваливайте оттуда, – с раздражением предлагаю я. Вот вечно, когда мне надо, Инга все портит.

– Я обещал ей, – спокойно отказывается Горелов, и меня корежит. Я-то, выходит, своих обещаний не сдержал. – Да и тут нашелся полезный хмырь. Маячит жирный проект. Тебе тоже стоит приехать.

– Мне своих проектов хватает. Еле разгребся, – я падаю на водительское сидение и швыряю альбом назад.

– Этот проект тебя заинтересует. Или ты отступился от Ждановой?

– Не понял… – моя рука с ключом замирает в миллиметре от замка зажигания.