— Дальняя ветвь, Степан Аркадьевич. Тётка по материнской линии, — Давид выдал ложь так филигранно, что я сама почти поверила. — Анжелика всегда была прилежной девочкой. Пока сверстницы бегали по дискотекам, она протирала юбки за фортепиано. Верно, Лика?
Он чуть сильнее сжал пальцы. Это был сигнал. «Говори, кнопка, и не смей лажать».
— Истинно так, дядя Давид, — я сложила руки на коленях в позе «примерная ученица воскресной школы». Голос я сделала тонким, почти прозрачным. — Мой преподаватель, Эдуард Вениаминович, всегда говорил: «Лика, твои пальцы созданы для Баха, а не для мирской суеты».
Ковальский хмыкнул, опускаясь в кресло напротив.
— Бах — это хорошо. Это дисциплинирует. А что же вы, деточка, в такое время в клубе? Дядя приобщает к ночной жизни?
— О, что вы! — я округлила глаза, изображая высшую степень испуга. — Я потеряла ключи от общежития… то есть, от пансионата святой Магдалины. И телефон разрядился. Пришлось идти к единственному родному человеку. Тут так… шумно. И мужчины такие… крупные. Мне немного не по себе.
Я бросила быстрый взгляд на Давида. Он смотрел в сторону, но я видела, как на его челюсти заиграли желваки. Кажется, «пансионат святой Магдалины» был перебором даже для него.
— Пансионат, значит, — Ковальский наконец расслабился. Его взгляд потеплел. — Редкость в наше время. Ну, присаживайтесь, Давид Александрович. Раз уж у нас тут такая семейная идиллия, обсудим контракт. Мои условия вы знаете: полная прозрачность и никаких «серых» схем через оффшоры. Я старый человек, мне важна репутация. А ваша репутация, скажем прямо, до сегодняшнего вечера вызывала вопросы.
— Репутация — вещь изменчивая, — холодно отозвался Алмазов, садясь за стол. — Но, как видите, я человек семейный. Анжелика — мое негласное подтверждение того, что мне есть ради чего дорожить миром в этом городе.
Я едва не подавилась воздухом. «Ради чего дорожить миром»? Этот человек только что угрожал отправить моего кота в ссылку!
— Дядя Давид такой заботливый, — вставила я свои пять копеек, чувствуя, как внутри просыпается бес задора. — Он даже обещал завтра свозить меня в зоопарк. Посмотреть на гиен. Он говорит, что они напоминают ему его бизнес-партнеров… ой!
Я картинно прикрыла рот ладошкой. Алмазов посмотрел на меня так, что если бы взглядом можно было расщеплять атомы, от меня осталась бы только горстка пепла и розовое платье.
— Шутит, — отрезал он. — Юмор у неё… специфический. Издержки воспитания в провинции.
— Понимаю, понимаю, — Ковальский рассмеялся, и его пузо затряслось под жилеткой. — Ну, давайте бумаги.
Следующие двадцать минут были самыми скучными в моей жизни. Они шуршали листами, вполголоса обсуждали какие-то проценты, логистику и портовые сборы. Я сидела, не шевелясь, стараясь не выдать того, что балетки, которые мне выдал Давид, безбожно жмут в пальцах.
Но скука — плохой советчик для такой, как я. Мой взгляд начал блуждать по кабинету. На дорогом лакированном столе Алмазова стояла пепельница из цельного куска обсидиана. Рядом — массивный ежедневник в кожаном переплете. И тут я заметила его мобильный телефон, лежащий экраном вверх.
Внезапно экран загорелся. Новое уведомление. Я, как истинная «племянница», не смогла удержаться от любопытства.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Гроза. Это явно не прогноз погоды. В этот момент Алмазов тоже заметил свечение экрана. Он быстро накрыл телефон ладонью, но я успела заметить секундную вспышку ярости в его глазах.
— Степан Аркадьевич, — Давид вдруг встал. — Прошу простить, мне нужно сделать один срочный звонок. Лика развлечет вас беседой пару минут.
Он буквально вылетел из кабинета, даже не посмотрев на меня. Я осталась один на один с «дядей Степой».
Старик внимательно посмотрел на меня. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением хищной проницательности.
— Ну, рассказывай, «племянница». Из какого пансионата тебя на самом деле вытащили?
У меня внутри всё екнуло. Неужели раскусил?
— Я не понимаю, о чем вы… — начала я, включая режим «овечка».
— Брось, — Ковальский наклонился вперед. — У Давида нет родственников. У него есть только враги, должники и временные союзники. Ты не похожа на должницу. Слишком много огня в глазах. Значит, ты — его новая слабость? Или просто красивая обертка для этой сделки?
Я поняла, что играть в святошу больше нет смысла. Либо я сейчас выкручусь, либо подставлю Алмазова (что, в принципе, было бы справедливо), либо подставлю себя (что уже не входило в мои планы).
— Знаете, Степан Аркадьевич, — я откинулась на спинку дивана, закинув ногу на ногу и забыв о «скромной длине» плиссированной юбки. — Вы очень проницательны. На самом деле Давид Александрович нашел меня… в библиотеке. Я писала диссертацию о влиянии криминальных структур на архитектуру готических соборов. Он был так впечатлен моими знаниями о горгульях, что решил: такая умная голова не должна пропадать в архивах.
Ковальский замер. Такого поворота он явно не ожидал.
— Диссертацию? О горгульях?
— Именно. Вот вы, например, знали, что горгульи на Нотр-Даме выполняли не только декоративную функцию, но и служили водостоками, отводящими грязную воду от стен храма? — я несла полную чешню, вспоминая обрывки передач с канала «Дискавери». — Так и Давид. Он считает, что в его бизнесе я — та самая горгулья. Отвожу «грязную воду» от его репутации.
Старик пару секунд смотрел на меня в упор, а потом… заржал. Громко, на весь кабинет.
— Горгулья! Слышишь, Давид, она называет себя твоей горгульей!
Алмазов вернулся в кабинет. Он выглядел еще более мрачным, чем когда уходил. Услышав слова Ковальского, он замер, переводя взгляд с хохочущего партнера на меня. Я лишь невинно развела руками.
— Давид, — Ковальский вытер слезы выступившие на глазах. — Девочка — золото. Острая на язык, умная. Давно я так не смеялся. Хрен с ними, с оффшорами. Я подпишу контракт. Если у тебя хватает яиц держать рядом такую… «племянницу», значит, ты действительно контролируешь ситуацию.
Алмазов медленно подошел к столу, взял ручку и размашисто поставил подпись.
— Рад, что мы пришли к соглашению, Степан Аркадьевич.
Когда за Ковальским закрылась дверь, в кабинете повисла такая тишина, что я слышала собственное сердцебиение. Давид медленно обернулся ко мне. Он не двигался, просто стоял и смотрел.
— Горгулья? — наконец произнес он. — Ты сравнила себя с каменным чудовищем с водостоком вместо рта?
— Ну, а что? — я вскочила с дивана, балетки окончательно доконали мои ноги, и я их просто скинула. — Это сработало! Он подписал! Вы должны мне памятник поставить. Или хотя бы вернуть моё платье и отпустить домой к Гитлеру.
Алмазов подошел вплотную. Я ожидала криков, матов или очередных угроз. Но он просто протянул руку и коснулся моей щеки. Его большой палец прошелся по нижней губе, стирая остатки невидимой помады.
— Ты не горгулья, Лика, — его голос стал хриплым. — Ты — ходячая катастрофа. Но, блядь, самая эффектная катастрофа из всех, что я видел.
— Это комплимент? — я затаила дыхание.
— Это констатация факта. Тот груз, о котором я получил сообщение… — он на мгновение замолчал. — Его перехватили. И теперь мне нужно уехать. Сейчас. Одному.
— О, — я почувствовала странный укол разочарования. — Значит, я свободна? Можно снимать это розовое недоразумение и идти на концерт?
Давид усмехнулся, но в глазах не было веселья.
— Нет, кнопка. Теперь ты под моей защитой. Глеб отвезет тебя на мою загородную виллу. Пока я не разберусь с «Грозой», ты — единственное, что связывает меня с удачной сделкой. И я не позволю конкурентам найти тебя раньше, чем я решу, что с тобой делать.
— Что?! Какая вилла? У меня завтра смена в агентстве! У меня кот не кормлен!
— Кот будет накормлен лучшими консервами города. А агентство… считай, что ты в оплачиваемом отпуске по семейным обстоятельствам, — он схватил меня за локоть и потянул к выходу. — Двинули. Времени мало.
— Вы маньяк! — кричала я, пытаясь упираться босыми ногами в ковер. — Красивый, богатый, но абсолютно неадекватный маньяк!
— Зато со мной не скучно, — бросил он, выталкивая меня в коридор. — И да, Лика… надень балетки. Там, куда мы едем, много битого стекла и плохих парней.
Я посмотрела на него, на его шрам, на суровый взгляд — и вдруг поняла, что мой вечер только начинается.
Глава 4
Глава 4
Загородная вилла Давида Алмазова больше напоминала современную крепость, чем уютное семейное гнездышко. Огромные панорамные окна, бетон, сталь и столько камер наблюдения, что у меня возникло стойкое ощущение, будто я попала на реалити-шоу «Выживи, если сможешь, и не забудь улыбаться в объектив».
Глеб — человек-гора, выполнявший функции водителя, телохранителя и, судя по всему, профессионального молчуна — высадил меня у парадного входа.
— Тебе туда, кнопка, — коротко бросил он, кивнув на массивную дверь.
— А «пожалуйста»? А экскурсия по замку Синей Бороды? — я попыталась съязвить, хотя внутри всё сжималось от страха и странного предвкушения. — И вообще, верните мне мои шмотки! Я в этом розовом плиссе чувствую себя так, будто сейчас начну проповедовать спасение души через покупку пылесосов!