— Я думаю, такие вопросы вот так не решаются.

— Забудь, — горько хмыкаю я. И вот откуда ей взяться — горечи? Я же в самом деле не думала ни о какой свадьбе. Но… Мы такие иррациональные существа, господи! Непостоянные. Ранимые. Хрупкие.

Алишер делает шаг ближе, и я вижу, как на его коже проступают мурашки, когда налетает ветерок. Он не обращает на них внимания, глядя исключительно на меня. Я же могу думать только о том, что ему холодно.

— Я не хочу забывать, — произносит он странно спокойно. — Мы вернемся к этому, но позже, ладно?

Алишер косится на наш внезапно образовавшийся зрительный зал — на неодобрительно прищурившегося деда, на мать, пялящуюся на нас, открыв рот, на тень плохо скрываемого интереса в лице отчима и… на моего отца. Тот стоит в отдалении как статуя и не сводит с нас глаз.

— Я пришёл извиниться и сказать, что я тебя люблю. И даже если ты зальёшь меня водой еще раз, я не уйду, пока ты не скажешь, что между нами все кончено.

Господи. Я задираю подбородок… Конечно, черт дергает тут же выпалить:

— А если я скажу, что все?

Он, не моргая, смотрит мне прямо в глаза.

— Тогда всё. — Он выдыхает. — Но пока ты этого не сказала… Я еще поборюсь.

Я отворачиваюсь, потому что у меня опасно увлажняются глаза. В груди жжёт, будто кто-то поднёс спичку. Ноги подкашиваются — от усталости, от нервов, от… него. Чертыхнувшись, наклоняюсь, поднимаю шланг и, не зная, что ещё делать со своими руками, аккуратно скручиваю его в кольца. Пальцы нервно подрагивают.

Алишер подходит ближе — настолько, что я чувствую тепло его тела даже через мокрую одежду.

— Эка… Скажи хоть что-нибудь.

Я делаю вдох.

— Я не знаю, — выдыхаю честно. — Я правда не знаю. Всё слишком… — я машу рукой, будто передо мной облако пыли. — Ты унизил меня.

— Если я прямо сейчас сделаю тебе предложение, твое решение изменится?

— Таким тоном? — усмехаюсь я. — Шутишь? Нет. Иди домой, Алишер. А то простудишься.

— Домой — это куда? За две тысячи километров? — фыркает он. От мысли, что он уедет, и все закончится, не начавшись, во мне поднимается волна паники. Поджимаю пальцы, чувствуя, как пропитавшая носки вода просачивается дальше.

— Куда хочешь! Мне больше нечего тебе сказать. Ну, не могу я по щелчку пальцев тебя простить. Хочу… — с ресниц капает одинокая слеза, — но не могу.

— Понял… Ладно, пока… — Алишер зарывается пятерней в волосы, разворачивается на пятках и начинает идти к воротам, когда вдруг оборачивается и кричит: — Ну, ты хоть номер мой разблокируй. Мало ли…

Ничего не обещаю. Просто смотрю на него как в последний раз. Может, я дура, а? Такой парень! А я выделываюсь, что-то доказываю… Строю из себя ту, кем отродясь не была. Хотя… Это, конечно, как посмотреть. С колотящимся сердцем подхожу к отцу.

— Зачем ты ему сказал, где я?

— А ты разве не хотела?

Он прав. Что скрывать? Я хотела, и очень! Гнала от себя эти мысли, убеждала себя, что я сильная, и мне его «извини» на фиг не впились, но в глубине души я, как любая влюбленная дурочка, мечтала, что он придет и заберет меня.

— Не знаю, — хмурю брови. — Ну, а ты какими судьбами здесь?

— Доделал свои дела и решил провести с дочкой пару свободных дней. Уделишь мне немного времени?

— А ты ответишь на мой вопрос?

— Да.

— Почему ты меня бросил?

— Я бросил не тебя, а твою мать. Зря я не послушался родителей. Она мне совершенно не подходила.

— Это точно, — усмехаюсь я с некоторой даже благодарностью за то, что отец не стал называть вещи своими именами. Например, мать — шлюхой.

— Они живы?

— Родители?

— Да.

— Твои дед с бабушкой живы и здравствуют.

— Они знают о моем существовании?

— Нет, — отец отводит взгляд. — Это было мне не с руки. Я человек непростой, Эка. У нас в семье свои правила и конкуренция за ресурсы. Ребенок от женщины вроде Ларисы пошатнул бы мои позиции. Дело вовсе не в тебе, но так уж случилось. Мне жаль.

— Почему ты решил обо мне вспомнить?

— Потому что теперь мое положение настолько устойчиво, что я могу себе это позволить.

Глава 23

Глава 23

Эка

В мае погода в родных краях всегда невероятная! Это мой любимый месяц. Подставляю лицо мягким солнечным лучам. Летом становится слишком жарко, а сейчас так хорошо, что даже мое волнение сходит на нет, хотя мы уже подъезжаем к гостинице, в которой остановился отец. Естественно, это лучшая гостиница в городе. Когда-то я проходила мимо неё, глядя в стеклянные двери так, будто за ними был портал в другой мир. Теперь же эти двери распахиваются передо мной, словно иначе и быть не может.

Отец выходит навстречу. От него пахнет дорогим сандалом и чем-то ещё… Пустынным, сухим, терпким. Он идет, уверенно распрямив плечи. И все в его неспешной звериной грации настроено на то, чтобы подавлять.

— Ну, привет.

Ресторан на верхнем этаже — как коробочка с драгоценностями. Светлый мраморный пол, огромные окна, открывающие вид на ленту реки со скользящими по ней яхтами и прогулочными катерами. Я могу сколько угодно пялиться на эту завораживающую картинку, потому что отец предусмотрительно выбирает стол у окна.

— Здесь тихо, — произносит он и жестом приглашает меня сесть. — И свет красивый.

Улыбаюсь. Наверное, впервые вижу, как он улыбается мне в ответ. Приносят кристально чистую воду и толстое меню в кожаной папке. Я боюсь оставить на нем следы влажными от волнения пальцами.

— Расскажи что-нибудь о себе.

— Как? Разве ты не все выяснил? — иронизирую я, давая понять, что со мной лучше говорить откровенно.

— Все ты знаешь, — хмыкает отец. — Впрочем, я бы с удовольствием послушал твой рассказ. Это бы дало мне возможность увидеть ситуацию твоими глазами.

Ага. Спасибо, конечно. Но я не хочу… Это будет выглядеть слишком жалко.

— Лучше расскажи о себе. Ты обо мне хоть что-то знаешь, а я о тебе ничего, — предлагаю, подняв взгляд. А отец, напротив, отворачивается к окну, будто надеясь найти там ответы.

— Я палестинец, — говорит он мягко. — Родился в Рамалле. Когда я был мальчиком, к власти пришли откровенные террористы. Пришлось уехать. Долго скитались. Потом судьба привела меня в Эмираты. Там началась моя настоящая жизнь. Мои родители живут там же. Старики уже… Но голова у обоих ясная. Они строгие. Особенно отец. Ты бы ему понравилась, — говорит он словно между делом.

— Почему ты так думаешь?

— Ты сильная. В нашей семье это ценят.

Приносят закуску: хумус с тмином, теплые лепешки, запеченные баклажаны с гранатом. В каких местных ресторанах вообще подают такую еду? Я пробую и вдруг понимаю, что мне страшно нравится этот вкус. Генетика?

— У тебя есть дети кроме меня? — спрашиваю осторожно, даже боясь своего вопроса. Отец отпивает воду и кивает.

— Четверо сыновей.

Мой мозг зависает.

— То есть у меня есть четыре брата?

— Да. Ты старшая. Самому младшему семь. Остальные взрослые, учатся в Лондоне.

Почему-то эта довольно предсказуемая новость бьет меня кулаком под дых. Четыре брата. Четыре! И я старшая? Я, которая всегда была одна? От мысли, что у меня есть кто-то родной, близкий, тот, кто мог бы меня защищать, кто знал бы обо мне все, с кем я могла бы делиться своими секретами… мне вдруг становится невыносимо тесно в груди.

— Обалдеть, — шепчу я. — Они обо мне знают?

— Нет. Пока только моя жена в курсе, — качает головой отец. — Прежде чем что-то рассказывать им о тебе, я должен был убедиться, что в этом есть смысл. Вдруг ты бы не захотела меня знать?

Приносят горячее — нежная рыба, свежие травы, тонкий аромат лимона. Я ковыряю вилкой, едва притрагиваясь. Отец ест мало, больше смотрит.

— Ты злишься? — спрашивает он.

— Нет, — говорю я и осекаюсь, ведь… Какого черта я должна скрывать свои чувства?! — Злюсь — это мягко сказано. У меня было довольно безрадостное детство. Иногда я чувствовала себя безумно одинокой…

Он кивает, как-то четко улавливая то, что я хотела бы до него донести. И принимает спокойно — мою злость, мою растерянность, меня целиком. Я отвожу глаза, и тут… Будто кто-то жмет на паузу. Распахиваются двери ресторана. И я узнаю заходящего в зал Алишера.

У меня звенит в ушах.

Отец медленно поворачивает голову. Замечает Байсарова. Приподнимает бровь и, видя мою реакцию, встает:

— Я сейчас все улажу.

— Нет! — кричу я чуть громче, чем следовало бы. Отец, как это ни странно, послушно возвращается за стол. Алишер быстрым шагом устремляется к нам.

У меня остывает рыба, а внутри стынет кровь и вспыхивает что-то такое, от чего руки начинают дрожать. И я не знаю — это страх? Надежда? Или очередная волна безумия, которую несут с собой оба этих мужчины?

— Я присяду? — Байсаров кивает отцу, потом переводит взгляд на меня. Голос уже не такой уверенный, как обычно. И не такой глубокий. Сорванный. Хриплый. Но он все же не изменяет себе. «Разрешите к вам присоединиться» прозвучало бы совсем не так, как его уверенное «Я присяду», в котором вопросительные интонации если и были, то я их не услышала.

Отец не отвечает сразу. Он медленно, почти лениво оглядывает Алишера сверху вниз, наверняка подмечая то же, что и я. Я даже успеваю запаниковать, решив, что он сейчас его выгонит. Или скажет то, что нельзя будет исправить. Поэтому спешу взять ситуацию в свои руки:

— Садись, — произношу, сглотнув.

Алишер едва заметно вздыхает. Присаживается напротив и вдруг заходится в приступе сухого, дерущего нутро кашля. По тому, как сотрясается его грудь, могу только догадываться, насколько же ему больно!