— И давно это? — спрашиваю я, не выдержав.
— Что?
— Ты болен!
— Да нет, пустяки… — пытается отмахнуться, но его снова прошибает кашель. Теперь сильнее. Он морщится, прикрывая рот ладонью.
Вот же гадость! На улице комфортные плюс двадцать три. Где он мог простудиться? А потом доходит, что во всем виновата я! Не нужно было обливать его водой из колонки. Мне становится так стыдно, что под ложечкой тянет. Подрываюсь, резко отодвигая стул, хватаю его за руку и понимаю, что она горячее кипятка!
— Боже, да у тебя температура под сорок. Чем ты думал, когда сюда шел? Тебе врача надо! Ты здесь остановился?
Алишер округляет глаза.
— Не ори. Башка трещит… Обойдусь без врача. Мне что, пять лет?
— Пять не пять, слушай, что говорю! — шиплю, подхватывая его под локоть. — В каком номере ты остановился?
Алишер выуживает ключ-карту из кармана и послушно протягивает мне, а сам на моего отца смотрит. Будто чувствует, что ступил на чужую территорию. Ха! С чего бы вдруг, интересно?
— Извини… — язык не поворачивается сказать «пап». — Видишь, ему совсем плохо. Я не могу его бросить в таком состоянии. Поужинаем в другой раз. И вообще… Не пропадай, да?
На мой бессвязный лепет отец ничего не отвечает. Только поднимается из-за стола и, бросив на него пару крупных купюр, указывает на выход взмахом руки.
— Я пойду с вами. Негоже молодой девушке оставаться наедине с мужчиной. Пусть и больным.
Прикусываю язык. Шлепаю за отцом к лифту, не осознавая, что продолжаю сжимать руку Алишера. Молчу какое-то время, но потом решаю всю же прояснить:
— У нас… в культуре… — выдыхаю я, — нормально заботиться о человеке, который болеет.
Отец медленно переводит взгляд с меня на Алишера.
— А в вашей? — уточняет он, немного сощурив шоколадного цвета глаза. Алишер хочет ответить, но ему не дает очередной приступ кашля.
— Пойдем, — решаю за всех.
Лифт быстро опускает нас на нужный этаж. Алишера начинает бить крупная дрожь. Пытаюсь уложить в голове, что он по моей вине болен, и все не могу. Мне вдруг становится плевать на гордость, обиды… на все на свете. Я хочу, чтобы ему стало легче — и все.
— Эка… — тихо произносит он.
— Молчи. Я слышала, при ангине лучше не болтать.
— Это не ангина.
— Ты хрипишь, как курильщик со стажем.
— Хрип идет из легких.
— Час от часу не легче, — ругаюсь я и, поскольку мне, наконец, удается дозвониться в скорую, резко командую: — Стихни!
Отец тихонько смеется. Без понятия, что его так смешит, но на всякий случай делаю «страшные глаза» и шикаю на него тоже.
Интересно, что он обо мне думает? Наверное, ему тоже нелегко приходится — увидеть дочь, в воспитании которой он не принимал никакого участия. Дочь, взращённую в совершенно иной среде. Дочь с иными представлениями о допустимом. Какой я ему кажусь? Слишком импульсивной? Резкой? Плохо воспитанной? Чересчур эмоциональной? Или даже вульгарной? Пытаюсь себя убедить, что мне плевать, но получается откровенно хреново. Недолюбленная малышка во мне очень хочет ему понравиться.
— Температура высокая, — бормочу я, оттесняя Алишера к постели. — Господи… Ты пылаешь.
Алишер хрипло усмехается:
— А кто в этом виноват?
— Прости, — покаянно шепчу я, в сто пятый раз уже прокляв злосчастный шланг, оказавшийся в моих руках так не вовремя.
— Горячая штучка, — продолжает Байсаров, и я понимаю, что он имел в виду вовсе не мое нападение.
Отец издает невнятный звук. Я резко оборачиваюсь, лепеча что-то вроде:
— Он не в себе. Не обращай внимания.
А тому как будто бы на меня пофиг. У них с Алишером какой-то свой диалог. Обмен взглядами.
Дурдом! Может, это заразное? И я тоже брежу? Очень похоже. Отворачиваюсь от обоих, чтобы чем-то занять руки. Наливаю воды в чайник, нахожу чайный пакетик. Говорят, когда болеешь, нужно побольше пить…
Только Алишер ополовинивает чашку, как приезжает скорая. Я стою рядом с кроватью, пока врач проводит осмотр и «слушает» легкие. Алишер безропотно позволяет себя осматривать. Мне отчаянно хочется сделать что-нибудь глупое: погладить его по виску, накрыть пледом, прислониться лбом к плечу… Злость, обида на него исчезают, переплавляясь в жаре, исходящем от его тела.
Я сжимаю пальцы так, что ногти впиваются в ладони.
— Пневмонии нет, — резюмирует врач. — Но бронхи воспалены сильно. Вам нужны покой, ингаляции, жаропонижающее. И никакой активности ближайшую пару дней.
Алишер морщится, но кивает.
— За вами есть кому присмотреть?
— Да! — киваю я. Отец опять недовольно крякает. Но что уж… Выбирая между тем, чтобы ему понравиться, и здоровьем гада-Байсарова, я отдам предпочтение последнему.
Врач уходит. Отец закрывает за ним дверь. Мы погружаемся в тишину, которую нарушает только едва слышный гул кондиционера.
— Я останусь с ним, — говорю я. Отец поднимает бровь.
— Это неприлично.
— Совершенно верно, — неожиданно становится на сторону моего отца Алишер. — Тем более что мне уже лучше. Кажется, эти пилюли действуют…
— Лучше? — кладу ладонь на его влажный от испарины лоб. Он, конечно, улыбается, но глаза у него мутные от жара.
— Намного. Иди с отцом. Я лягу, посплю, и всё пройдет.
— Ладно, но ты, если что, звони, хорошо? У тебя же здесь никого нет… — лепечу, чтобы он не думал, что я вот так все простила. Даже если это и впрямь произошло, пусть помучится.
— Обязательно. Буду держать тебя в курсе.
В общем, номер Алишера мы покидаем вместе с отцом, проводим ещё какое-то время в общении. Он показывает мне разбитый вокруг гостиницы парк, говорит о семье, о будущем, о том, как всё может измениться. Я слушаю, но половина меня остается там, с Байсаровым.
Побродив так еще с час, мы расходимся, договорившись встретиться завтра. Я сажусь в такси бизнес-класса, на вызове которого настоял отец, и даже проезжаю несколько улиц, прежде чем мои нервы сдают:
— Стойте! — кричу. — Вы можете отвезти меня обратно?
— Конечно. Вы что-то забыли?
— Да нет же! Просто мне нужно в гостиницу.
На дорогу уходит пара минут. Поднимаюсь по лестнице, чтобы не привлекать лишнего внимания. Оглядываюсь по сторонам, не желая нарваться на отца. Сердце стучит так, что кажется, его слышно на весь этаж. Прикладываю карту к замку, наконец, понимая, зачем я ее прихватила. Зелёный огонёк мигает. Дверь бесшумно открывается.
В номере царит полумрак. Шторы сомкнуты. Алишер лежит на боку, накрывшись с головой одеялом. В комнате жарко — он выключил кондиционер.
Вздыхаю. Все же хорошо, что я вернулась. Первым делом включаю кондиционер. И стягиваю с него одеяло.
— Эй! Ты чего?
— Нельзя укрываться, так только нагнетается жар.
— Точно? Или ты решила еще немного меня помучить? — капризничает Байсаров.
Я улыбаюсь. Все же больной мужчина — это что-то. Но ничего. Я с ним справлюсь.
Глава 24
Глава 24
Чемодан стоит раскрытый посреди комнаты, вокруг куча вещей. Но почему-то кажется, что мне вообще нечего с собой взять. Беру платье — слишком нарядное. Откладываю в сторону. Беру другое. То как будто бы проще, но вряд ли оно подойдет для встречи с четырьмя братьями, которые до недавнего времени вообще не подозревали о моём существовании. Господи, а если я им не понравлюсь?!
Телефон начинает вибрировать. Я машинально принимаю вызов.
— Да, мам? У тебя что-то срочное?
— А я могу тебе звонить, только если умираю?
Как я и думала, мать недолго посыпала голову пеплом. Она неисправима.
— Мне сейчас не очень удобно говорить. Если что-то срочное…
— Это правда?
— Что именно?
— Что ты уезжаешь… к этому…
Тяжело вздохнув, откидываюсь спиной на стену. Забрасываю в пасть чемодана трусы — их-то точно никто не увидит, так что можно не устраивать им кастинг.
— К отцу. Да. Я еду. Он пригласил меня в гости. Хочет познакомить с семьей.
Мать фыркает.
— У тебя одна семья! Этому гаду до тебя двадцать три года не было дела.
— Интересно, почему? — злюсь я.
— Так, ладно… — шмыгает носом мать, — я звоню не для того, чтобы ссориться.
— А для чего?
— Ты должна поговорить с Жоркой.
— О чем?
— О нас! Он… Он стал таким холодным! Ты не представляешь, Эка… Он на меня так смотрит… будто я… я… А все из-за скандала, что ты устроила.
— То есть ты обманывала меня всю жизнь, ты испортила мне детство, а я еще и виновата?
— Да я же пять раз тебе объяснила, что меня обманули! Я такая же жертва! — взрывается неожиданно мать. — И что толку сейчас это вспоминать? Прошлое все равно невозможно исправить, а если Жорка подаст на развод… Господи, мне сорок два! Куда я пойду?!
Вот так всегда. Главное, что там у нее, на других ей плевать. Так всегда было и будет. Горбатого могила исправит.
Я закрываю чемодан, нажимаю пальцами по краю молнии, чтобы она не заедала.
— Мне кажется, ты драматизируешь. Понятно, дядя Жора разочарован, но…
— Ты должна приехать к нам и убедить его, что не держишь на меня зла.
— Я тебе ничего не должна, мама. Сама разбирайся со своей личной жизнью. Помнишь, как ты говорила? Что сама знаешь, как лучше… Тебе и карты в руки. А у меня самолет.
— Вы только посмотрите на нее! Ты что, звезду поймала? Думаешь, раз отец приехал, то ты реально ему нужна? Ха! Да у них там свои порядки. Тебя не примут, это ты понимаешь?! Не рано ли ты от матери отворачиваешься?
— Я не отворачиваюсь. Я говорю лишь о том, что не буду тебя выгораживать. Все. Пока.
Откидываю телефон, встряхиваю головой, сбрасывая с себя негатив. Немного колотит. Хорошее настроение испаряется. Равно как и уверенность в себе, которую я с таким трудом обрела.