А я не хочу понимать, что он говорит, не хочу вникать. Я хочу понять, что происходит и как мне дальше с этим жить. Как, глядя ему в глаза, теперь вспоминать хорошее?

Как не забыть все то, что связывало нас?

Как?

Я не понимаю. У меня сейчас сердце остановится, я не могу дышать нормально. Я не могу жить так.

— Так говори, пока я не сошла с ума, скажи уже хоть что-нибудь! Я тебя не понимаю, Самир. Мы двадцать лет вместе. Мне казалось, мы партнеры, друзья, товарищи, не просто люди, которые однажды полюбили друг друга, которыми правят гормоны и эмоции, а люди, которые прожили жизнь, прошли нелегкий путь. Объясни мне. Только нормально.

Он лишь мотает устало головой.

— Не надо говорить мне про обеспечение, не надо мне говорить, что ничего не изменится, потому что все изменилось, все поменялось. Обеспечить жизнь я сама могу и себе, и девочкам. Я работаю и зарабатываю нормально. Не своди все к деньгам.

— Вы не будете делить один дом на двоих, — заявляет мне не впопад.

Я начинаю смеяться, встаю резко, стул скрипит по полу, и я упираюсь руками в стол, сжимая столешницу до боли в пальцах. И эта боль и близко не отвлекает от душевной, что разрывает изнутри. Если он думал, что мне должно стать легче после этих слов, после такого заявления, то он ошибся, и, вероятно, ошибся сильно. Я не испытываю облегчения. Мне, наоборот, еще более больно.

— Ну, спасибо хотя бы на этом, — не скрывая сарказма, говорю ему это.

— Не передергивай, Надя. Я говорю совершенно серьезно, и тебе лучше проявить больше уважения.

Да какое уважение? О чем он? Он точно сошел с ума и обезумел. Как можно его за такое уважать? О каком уважении может идти речь, когда он только что уничтожил меня?

— Тебе придется делить меня лишь с одной женщиной. Скажи спасибо за это.

— О да, спасибо тебе огромное, Самир! За то, что перечеркнул всю нашу семейную жизнь! За то, что обесценил все то, что было между нами, и сейчас пытаешься навязать мне свою искаженную систему координат! Не бывать этому, слышишь? Не бывать!

С каждой секундой я становлюсь все отчаяннее и злее.

— Я не буду тебя ни с кем делить. Ты либо мой, либо чей-то. Я тебе всегда об этом говорила. Я тебе с самого начала сказала, что я никогда, помнишь, никогда не смирюсь, ни с многоженством, ни с чем-либо еще. Ты либо со мной, либо ты с другими.

Самой смешно от того что говорю, ведь до него не достучаться.

— И что ты мне сказал? Помнишь? Тогда ты мне сказал, что ты навсегда мой. Что у тебя буду только я. И что я сейчас слышу? Мне придется делить тебя с другими? Нет! Нет, слышишь меня? Не будет этого.

— А я-то думал, что ты стала взрослее, что ты помудрела, но в тебе остался тот же юношеский максимализм и категоричность, — еще цокает так протяжно, а меня передергивает. То есть это во мне, он хочет сказать, проблема, а не в нем?

— Самир, ты издеваешься надо мной? Тебе это доставляет удовольствие? Я не понимаю.

Я понимаю, что у меня начинается истерика, что я говорю неправильные, обидные, ужасные вещи, но он тоже сейчас ведет себя далеко не как ангел.

— Так, ладно, все, мне это надоело. В общем, завтра я приеду за своими вещами, собери все в чемоданы. И давай только без глупой ревности, без истерик, без вот этих вот всех сцен, они меня утомляют. Живем, как жили, ничего не меняется.

— Да как это «живем, как жили»? Как это «ничего не меняется»? Самир, ты… вообще адекватный? Мы разведемся с тобой. Разведемся сейчас. И это не ультиматум, это не условие какое-то, чтоб ты ее бросил. Я тебе просто говорю по факту: мы разводимся, слышишь меня? Живи с кем хочешь, заводи сколько угодно семей, детей, любовниц, жен. Плевать мне на это все!

А вот тут вру, конечно, выплевывая все это ему прямо в лицо, потому что мне не плевать и никогда не будет плевать, потому что мне обидно, обидно, и я не понимаю, чем все это заслужила.

— Я не собираюсь жить с таким гнусом и предателем, с тем, кто готов собственное слово нарушить, — я словно пытаюсь поставить точку, оставить последнее слово за собой, только он не собирается предоставить мне такой возможности.

Он спокоен, и это бесит. И в этом спокойствии он продолжает добивать меня, топтаться в грязных ботинках по нашей семье.

— Надя, я тебе еще раз повторяю, не истери. Я буду вас обеспечивать, я буду любить девочек. Мы будем проводить вместе время и в будни, и в выходные дни, но только через несколько месяцев мы вернемся к более-менее привычному графику, в котором возникнут небольшие изменения.

Да не будет никаких изменений, не будет никакого графика на его условиях.

— А сейчас, да, преимущественно я буду с ней, потому что и ей нужна помощь, и я хочу видеть, как растет мой сын.

— Да иди ты к черту, Самир! Иди ты к черту, слышишь?!

Я хватаю салфетницу, которая стоит рядом со мной, бросаю ее в стену, а он стоит, даже не шелохнулся, ведь она не просто пролетела мимо, она полетела вообще в другую сторону.

И все же обидно, что он и глазом не моргнул. Его словно не заботит моя истерика.

— Что касается того, какой будет наша жизнь в ближайшие два-три месяца, — продолжает, даже не замечая моей истерики, не замечая того, что я только что сделала.

Он словно вообще не здесь.

Хотя, конечно, у него сын родился, он где-то там мыслями, рядом с ним, качает его на руках.

Черт у меня перед глазами встает то, как он взял Анжелику на руки. Он в первый раз вообще в своей жизни тогда взял на руки ребенка. Я помню его нежный, ласковый взгляд, помню то, как он боялся. Большой, взрослый, сильный мужик, боялся сделать больно маленькому, хрупкому, новорожденному человечку своей дочери.

А сейчас он больше не боится. Сейчас у него появился другой важный человек в жизни.

— Мы живем, как жили, никакого развода, Надя. Я тебе еще раз повторю. Ты была женой, ты ею и останешься. Просто сейчас я буду заглядывать домой всего пару раз в месяц, стряхивать с тебя пыл, снимать с тебя напряжение весьма приятным способом, чтобы ты не чувствовала себя одинокой и брошенной. Ясно?

Глава 2

Глава 2

Надя

— Надь, хватит кричать, — он не дает мне даже возразить, сразу пресекает любую попытку возмущения. Он все так же чудовищно спокоен, и это его ледяное спокойствие сводит меня с ума, заставляет чувствовать себя сумасшедшей. — Развода не будет, ты меня слышишь? я не вижу повода для всей этой твоей истерики. Все останется точно так, как было. Ты будешь жить в этом доме, девочки будут ходить в свою школу, ничего не поменяется.

Как было? Он что, совсем не слышит себя? Не видит, что только что сделал? Я отстраняюсь от стола, чувствуя, как предательская дрожь в коленях исчезает от злости.

— Я уже все сказала, Самир. Все, что можно было сказать. Ты меня предал. Ты растоптал все, что у нас было. Ты унизил меня самым жестоким образом. Я не буду с тобой. Ни за какие деньги, ни под каким предлогом. Никогда. Для меня это конец.

Он усмехается, коротко и беззвучно, будто я непослушный, несмышленый ребенок, который несет полную чушь.

— Угомонись, истеричка. Твои эмоции только мешают. Я уже все продумал, у меня есть идеальный сценарий жизни для нас всех, ты будешь по нему жить. Поверь, со временем привыкнешь, и еще спасибо за него скажешь.

Его уверенность, будто он на планерке обсуждает очередной проект, а не ломает всю нашу жизнь, вызывают у меня тошноту.

— Мне абсолютно не интересен твой «идеальный сценарий»! — выкрикиваю, не сдерживаясь больше. — Потому что у меня есть свой сценарий! И в нем нет и никогда не будет места лжецу и подлому предателю! В моем сценарии есть я, мои дочери, и больше никого!

Он делает резкий шаг ко мне. В его глазах не злость, а какое-то странное, непробиваемое упрямство, уверенность в своем праве решать за всех.

— Ты будешь жить так, как я сказал. Не упрямься. Потому что когда-то сама, по своей воле, согласилась выйти за меня замуж и дала клятву верности, — похоже про свою он забыл. — Это был твой осознанный выбор. И теперь ты будешь нести за него ответственность. На моих условиях. Это не обсуждается.

— Никогда, — выдыхаю и чувствую, как слезы подступают к глазам, но я стискиваю зубы и не позволяю им пролиться. — Так никогда не будет, Самир. Ты слышишь меня? Никогда.

Он просто игнорирует мои слова, будто их и не было, будто это шум из окна. Он смотрит куда-то поверх моей головы, уже строя новые, чудовищные планы в своем больном воображении.

— Через неделю я устраиваю гендерную вечеринку. Для нее. Хочу познакомить ее с друзьями, чтобы все понимали, ее так же необходимо уважать, как и тебя. И ты обязательно будешь там. И Анжелика с Аминой тоже. Вам всем необходимо познакомиться, найти общий язык, подружиться. Мы начинаем всю нашу жизнь с чистого листа, и я требую от тебя конструктивного подхода.

В ушах звенит от этой чудовищной, нелепой фразы.

«Подружиться»

С женщиной, которая родила ребенка моему мужу.

Ха!

— А больше ничего не надо? — хрипло и неестественно спокойно начинаю. — Может быть, еще помочь ей с беременностью, раз уж я такой опытный специалист? Или с родами? Или, я не знаю, может, мне теперь и твоего сына воспитывать, пока ты на работе? Няню ему найти? Коляску самую лучшую выбрать? Это тоже входит в твой «идеальный сценарий», о великий режиссер?

Он морщится, наконец-то проявляя что-то, кроме холодной, отстраненной надменности. Его раздражает мой сарказм, моя попытка выбить его из этой роли всевластного диктатора.