— Пап, что происходит? — тихо, с дрожью в голосе спрашивает Анжелика. — Кто эта женщина? Что за братик? О чем она?
Зарина, не дожидаясь, пока Самир ответит, снова вступает в разговор, ее улыбка становится еще шире и фальшивее.
— Милые девочки, ваш папа скоро станет моим мужем. Мы очень любим друг друга. А я… ну, я буду вашей мачехой. Но, пожалуйста, не пугайтесь этого слова. Я очень надеюсь, что мы будем дружить, и я буду для вас не злой, как в сказках, а самой хорошей и заботливой…
Она не успевает договорить. Анжелика резко вскакивает с дивана, гнев и обида затопили ее сознание, видно по глазам. Она хватает первую попавшуюся под руку маленькую диванную подушку и изо всех сил швыряет ее в Зарину.
— Убирайся отсюда, ведьма! Это наша мама! И наш дом!
Самир реагирует мгновенно. Он ловит подушку на лету и резко, с раздражением швыряет ее на пол. Его лицо перекашивает от гнева.
— Анжелика! Немедленно извинись перед Зариной! Что это за манеры? Подобное поведение абсолютно недопустимо! Ты что, в пещере живешь?
Зарина делает испуганные, невинные глаза и прижимается к его руке, всячески демонстрируя свою беззащитность. Ну и актриса, смешно.
— Самир, мне страшно, — она жалобно шепчет, но так, чтобы слышали все. — Я не хочу, чтобы твои дочери виделись с нашим сыном. Вдруг… вдруг они из ревности что-нибудь ему сделают? Покалечат? Они же… они все в мать, — она бросает на меня быстрый, полный неприязни и презрения взгляд.
Этого достаточно, чтобы внутри что-то щелкнуло, и все моя боль и отчаяние превратились в ярость. Я медленно, с достоинством поднимаюсь с кресла, встаю перед дочерьми, заслоняя их собой, как стена.
— Довольно, — говорю я тихо, но так четко и твердо, что в комнате повисает абсолютная тишина. — Немедленно покиньте мой дом. Ни я, ни мои дочери не будем общаться ни с вами, — смотрю прямо на Зарину, — ни с тобой, — теперь на Самира, и он не отводит глаза. — Я требую, чтобы вы немедленно ушли и больше никогда не оскорбляли наш дом своим присутствием. Здесь вам не рады.
Глава 6
Глава 6
Три дня проходит в общей агонии.
Сегодня снова из-за дверей доносится приглушенный плач. То тихий, всхлипывающий Амины, то сдержанный, полный подростковой ярости и боли Анжелики. Я приношу им еду, пытаюсь говорить, но они отворачиваются от меня, и нет, они меня не винят, они не хотят ранить меня своим горем.
По их мнению, их горе только их, они не должны добавлять мне проблем им. Поэтому все, что я могу, это только стоять у двери и слушать, как рушится их мир, зная, что бессильна его склеить.
Это сводит с ума.
От злости, захожу в его домашний кабинет. Его бывший домашний кабинет. В воздухе словно еще пахнет его одеколоном. Я открываю шкафы, и оттуда на меня смотрят его вещи. Куча вещей, которые он не забрал, потому что «заедет позже».
Рубашки, брюки, старые свитеры, часть которых он любил хранить именно здесь, не знаю почему. Я срываю их с вешалок, сую в большие картонные коробки. Потом беру со стола фотографии в рамках. На одной из них наша свадьба, я улыбаюсь так беззаботно у него на руках. На другой он с крошечной Анжеликой на руках. На третьей мы все втроем на пляже, Амина строит куличики.
Собрав все, несу коробки вниз, во двор, ставлю коробки у старого мангала, беру первую рамку, смотрю на наши улыбки, и со всей силы швыряю ее о кирпич мангала. Стекло звонко разбивается, фотография мнется и рвется. Вторая. Третья рамка.
Я просто уничтожаю двадцать лет, чувствуя, как по щекам текут слезы, но я не останавливаюсь.
Надо все это сжечь. Сжечь дотла. Превратить в пепел и развеять по ветру, чтобы памяти не осталось.
Тянусь за розжигом, но на привычном месте пусто. Я оглядываюсь и ничего. Кончился. И эта мелкая неудача, эта последняя капля выводит меня из себя окончательно.
Я иду обратно в дом, каждый шаг отдается в висках. Внутри я как сжатая пружина, которая хочет разжаться любой ценой.
В кухне на верхней полке нахожу подарочный коньяк, дорогой и нетронутый. Кто-то подарил на юбилей, кажется, его коллеги. Мы не пьем. Алкоголь — это плохо, мы всегда были за здоровый образ жизни, за правильное питание, за утренние пробежки, вот и стоит бутылка без дела.
Ирония судьбы сейчас кажется особенно горькой и злой: вот он, символ всей нашей «правильной» жизни, которая оказалась одним большим обманом.
Тянусь за бутылкой, но пальцы скользят, не слушаются, они дрожат от нервного напряжения, от ярости, что клокочет внутри, от слез, что подступают к горлу.
Бутылка, тяжелая и холодная, выскальзывает из непослушных пальцев и падает на кафельный пол со звоном и разлетается на тысячи осколков, крупных и мелких, переливающихся в свете люстры, ведь ан улице который день идет дождь, словно со мной и девочками оплакивая происходящее.
тошнотворно-сладкий запах коньяка мгновенно заполняет кухню, вытесняя собой весь воздух. Я смотрю на растекающуюся по швам плитки лужу, на сверкающие на свету осколки дорогого стекла, и во мне что-то ломается. Э
Я падаю на колени прямо в лужу, не чувствуя холода кафеля, и начинаю судорожно собирать осколки, хотя прекрасно понимаю, что это абсолютно бессмысленно. Я сгребaю их в кучу, чувствуя, как острые края вспарывают кожу ладоней, оставляя на ней глубокие, жгучие борозды, но эта боль кажется такой ничтожной по сравнению с той, что разрывает душу.
— Нет, нет, нет, — бормочу сквозь слезы.
В какой-то момент, захлебываясь слезами отчаяния, останавливаюсь и смотрю в пол, сложив руки на коленях, и просто сижу на полу среди всего этого хаоса, среди осколков нашей прошлой, такой нарочито идеальной жизни, и рыдаю, давясь слезами и этим проклятым запахом. Рыдаю от полного, абсолютного бессилия, от ярости на себя и на него, от несправедливости всего этого мира.
— Надя? — до слуха доходит голос Самира и я удивленно поднимаю голову.
Не могу поверить, что он стоит на пороге кухни и смотрит на меня немигающим взглядом. Что ему ее от меня нужно? Что ему нужно от нас? Мы устали, мы не хотим его видеть. Мы хотим забыть о нем и вычеркнуть его из своей жизни, но он упорно не дает нам этого сделать.
Я не пытаюсь что-то сказать, не пытаюсь оправдаться за свою криворукость, чтобы не выглядеть жалко. Я просто пытаюсь встать, чтобы хотя бы не выглядеть такой жалкой, но ноги подкашиваются, не слушаются, и я чуть не падаю лицом в осколки.
— Сиди смирно, — переступив осколки, продолжает жестко муж, который скоро станет бывшим, и плевать мне на все. — Ты вся в крови. Что ты себе сделала, а? — схватив меня за руки, начинает осматривать и делает неправильные выводы. — В чем смысл этого безумия? Объясни мне!
Хочу хоть слово сказать, даже рот открываю, но он смотрит на меня так, что я решаю молчать. Какая разница, что я скажу, если он все равно не услышит, не поймет, не примет? Только нервы потрачу зря.
Видя такую мою реакцию, он тоже ничего не говорит, просто подлазит ко мне ближе, встает, дергает за руки, заставляя встать и подхватывает на руки так ловко, так быстро, что я не успеваю среагировать и даже голову ведет немного.
— Отпусти… Не смей меня трогать! — пытаюсь вырваться, но он лишь удобнее перехватывает меня и выносит из кухни, а потом и из дома.
— Не двигайся, алкоголичка проклятая, — приказывает на основе своих выводов. — Закодирую, если хочешь детей оставить. Молись, Надя, чтобы анализы твои не показали запой, если такое возможно.
Глава 7
Глава 7
Прошло уже две недели, а тот вечер в больнице с Самиром стоит перед глазами, словно это было вчера. Как Самир твердил про алкоголизм, про попытку уйти из жизни. Как врачи скорой, скептически глядя на него, и спокойно на уставшую от этого идиота меня, аккуратно промыли порезы, наложили швы и развели руками, сказав:
«Обычные бытовые порезы, глубокие, потребуют времени на заживление, но неопасные для жизни. Никаких вен. Классический случай неловкости на фоне сильного нервного потрясения».
Но Самир, кажется, искренне, до глубины души, поверил, что я пыталась свести счеты с жизнью из-за него, из-за его предательства, и увел меня из больницы явно недовольный.
Целую неделю после этого он буквально не давал мне прохода. Названивал по десять-пятнадцать раз на день, приезжал каждый вечер после работы, заходя на порог с одним и тем же навязчивым вопросом: «Надя, как ты? У тебя все в порядке? Ты точно в порядке? Ничего не беспокоит?».
У меня нервный тик от его вопросов просто. С четвертого дня я уже с порога рапортовала ответы не дожидаясь вопросов, а когда он уходил, задавалась вопросом на кой черт вообще открываю. Наверное, потому что не хотела, чтобы натравил на меня социальные службы или вскрывал дверь.
Эта внезапная, фальшивая, запоздалая забота раздражала и бесила меня гораздо сильнее, чем его прежнее холодное равнодушие.
Сейчас его навязчивое внимание благополучно сошло на нет, сменившись привычным, удобным для него игнором и молчанием. И спасибо ему. Наверное Зарина, или как ее там, прознала и мозг выклевала, за что ей, несмотря ни на что, спасибо.
Сегодня я сижу на кухне, пытаюсь пить чай, но он кажется мне безвкусным. Руки еще побаливают, швы сняли, но остались красные неэстетичные полосы. Анжелика что-то яростно и быстро строчит в телефоне, хмуря брови. Амина вроде бы рисует, но карандаш давит на бумагу слишком сильно, словно скоро прорвет ее.