— С этим мы справимся самостоятельно. От тебя требуется только одно, адекватное, взрослое поведение и разумное принятие сложившейся ситуации. Большего я не прошу.
Я медленно, с невероятным усилием качаю головой, глядя на этого абсолютно незнакомого человека в теле моего мужа.
— Это похоже на самый дрянной, пошлый и безумный театр абсурда. Я не приду на твою дурацкую, унизительную вечеринку. И девочек туда не приведу. И уж тем более не буду улыбаться и любезничать с твоей… с ней. И делать вид, что у нас в семье все просто замечательно и я счастлива за вас.
он теряет последние остатки мнимого спокойствия. Взгляд становится тяжелым, острым, предупреждающим. Но разве меня это сейчас остановит? Нет.
— Надя, если ты сейчас же не возьмешь себя в руки, не успокоишься и не начнешь вести себя как разумный человек, я буду вынужден принять крайние меры. Ты сама не оставляешь мне другого выбора.
Крайние меры?
Он говорит это так, будто я непокорная сотрудница, а не женщина, у которой на глазах только что разрушили всю жизнь, становится той последней каплей, что переполняет чашу.
Что-то внутри меня рвется. Разум окончательно отключается.
Я больше не думаю, не анализирую, не взвешиваю последствия.
Я просто срываюсь с места и с животным криком бросаюсь на него.
— Сволочь! Какая ты сволочь! — кричу, не узнавая собственный голос.
Кулаки сами бьют куда попало. по плечам, по груди, по животу. Я не чувствую боли, только дикое, слепое, всепоглощающее желание причинить ему боль, заставить его почувствовать хотя бы миллионную долю той агонии, что терзает меня изнутри.
Он не пытается уклониться или поймать мои руки.
Он просто резко перехватывает меня, разворачивает к себе спиной не знаю, как, и хватает сзади за шею, но не чтобы задушить, а чтобы контролировать и обездвижить.
— Ну все, ты сама напросилась, Надя.
Глава 3
Глава 3
С бессильной яростью бьют его по спине, плечам, всему, по всему до чего могу дотянуться. Я уже не соображаю, не контролирую себя, кричу что-то бессвязное, полное животной ненависти и невыносимой боли. Каждый удар отдается болью в руках, но он гора, которая даже не шелохнулась, не дрогнула от моих жалких попыток причинить ему боль.
Его молчаливая неподвижность сводит с ума сильнее любых слов.
— Ну все, сама напросилась, Надя. Предупреждал же, истерик не потерплю, — все же после очередного удара начинает говорить.
Он не кричит. Он просто констатирует факт. Одной сильной рукой он с легкостью ловит мои запястья, сжимает так, что кости ноют от боли, а второй резко и грубо разворачивает меня. Я оказываюсь спиной к нему, а его железная рука обвивает мою шею, не давая воздуха, не душа, а просто фиксируя меня в унизительной позе.
— Отпусти меня! Руки убери, слышишь! — хриплю, пытаясь вырваться, но он легко тащит меня волоком из кухни, как мешок с мусором.
— Заткнись и иди. Не усложняй.
Я отчаянно упираюсь каблуками в пол, пытаясь найти хоть какую-то опору, но он сильнее. Намного сильнее. Его сила сейчас кажется мне чудовищной, нечеловеческой. Мы проходим коридор, мимо семейных фотографий, которые теперь кажутся злой насмешкой, и он ногой, с размаху, толкает дверь ванной.
От резкого движения она с грохотом бьется о стену, и звук отдается в моей душе предчувствием чего-то ужасного.
— Самир, опомнись! Что ты творишь? Прекрати это немедленно! Это уже переходит все границы!
Он не отвечает. Его молчание, самое страшное из всего, что происходит. Он просто затаскивает меня в душевую кабину, все так же держа сзади в своем железном захвате. Я отчаянно бьюсь, пытаюсь ударить его локтем в живот, но все впустую.
Раздается знакомый скрежет металла, и на нас обрушивается поток ледяной, просто ледяной воды. Вернее, на меня и его руку.
Я верещу от шока, неожиданности и животного ужаса. Ледяные иглы впиваются в кожу, пронизывают насквозь тонкую ткань моего домашнего платья, мгновенно промокающего и прилипающего к телу. Холод заставляет содрогнуться, все тело сковывает. Это не просто холодно, это больно.
— Выключи! Выключи воду! — я кричу, пытаясь вывернуться, но он держит меня мертвой хваткой, и я чувствую тепло его тела, которое больше не для меня. — Мне холодно, Самир! Ты совсем спятил? Это пытка какая-то! Выключи!
Вода льется на лицо, заливает глаза, нос, рот, я захлебываюсь, мне нечем дышать. Я дрожу, как в лихорадке, зубы сами собой выбивают судорожную, беспощадную дробь. Сквозь шум воды я слышу его ровное дыхание, а может это самообман.
— Как успокоишься, отпущу. Ни секундой раньше. Постоишь под холодным душем, пока не придешь в себя. Пока не поймешь, что истерика и эти дикие выходки ни к чему, кроме этого, не приведут.
— Да я в себе! Это ты не в своем уме! — пытаюсь крикнуть, но из горла вырывается лишь сдавленный хрип. Слезы смешиваются с ледяной водой на моем лице. — Отпусти меня, пожалуйста! Я все поняла.
Я ненавижу его. В этот момент я ненавижу его всей душой, каждой клеточкой своего промерзшего, униженного тела.
За что? За что он так со мной? За что он ломает меня, унижает, применяет силу, которую я всегда считала его защитой, а не угрозой?
Я не думала, что он способен на такое. Это та самая последняя черта, за которую нельзя было заходить. Та, что одним движением перечеркивает все. Все двадцать лет. Все хорошие, светлые воспоминания, которые сейчас кажутся фальшивыми.
Силу нельзя прощать. Никогда. Это все рушится сейчас, под ледяными струями в нашей собственной ванной.
Вода леденит все сильнее, проникая внутрь, к самым костям. Я уже не кричу. У меня не остается на это сил. Я просто стою, бесконечно дрожа, мелко и часто, судорожно прижимая руки к груди, пытаясь сохранить хотя бы крупицу тепла, но это абсолютно бесполезно.
Пальцы побелели и онемели, губы, наверное, синие. Зубы выбивают дробь, которую я уже не могу контролировать. Я чувствую его взгляд на себе, оценивающий, жгучий. И он, наконец, выключает воду.
Наступает оглушительная, давящая тишина, нарушаемая только мерным звуком падающих капель и моим частым, прерывистым, сдавленным дыханием. Он отпускает меня, и я едва не падаю на скользкий мокрый пол, инстинктивно хватаясь за холодную стеклянную дверцу. Ноги подкашиваются, и я вижу свое перекошенное, бледное, замерзшее отражение в запотевшем стекле.
— Вот видишь, можешь же быть умницей, когда захочешь. Молодец, — говорит, и его голос звучит так снисходительно, так оскорбительно, будто он похвалил собаку за выполненную команду. Эта фраза ранит больнее, чем ледяная вода.
Он поворачивается, снимает с полки большое банное полотенце, и накидывает его на мои плечи. Я не двигаюсь, просто стою и дрожу, глядя перед собой, не в силах отвести взгляд от своего жалкого отражения.
— Я… ненавижу… тебя, — выдавливаю дрожащим, срывающимся от холода голосом, и каждое слово дается с трудом. — Ты… перешел… черту. Это… конец. Понимаешь? Все… Все кончено между нами. Навсегда.
Он вздыхает, будто устал от капризного, неразумного ребенка, который надоел своими глупыми выходками. Этот вздох полнее любого крика показывает, насколько мы теперь далеки друг от друга.
— Обсудим все это позже. Когда ты окончательно придешь в себя и будешь готова к адекватному, взрослому разговору. А сейчас я действительно опаздываю. Завтра приеду за своими вещами. Собери все в чемоданы.
Я резко, почти судорожно поворачиваюсь к нему, и полотенце сползает с плеч, падая мокрым комом на пол.
— Я… ничего… собирать… для тебя не буду. Ни-че-го. Ты мне больше не муж. Ты никто.
Он смотрит на меня, и в его глазах читается лишь усталое раздражение, как от назойливой мухи. Никакого раскаяния, никакой боли.
— Надя, прекрати. Хватит. Сегодня ты не в себе, завтра поговорим нормально, как цивилизованные люди.
Он разворачивается и выходит из ванной, не оглядываясь. Я слышу его уверенные, удаляющиеся шаги по коридору.
Слышу, как захлопнулась входная дверь.
И тишина.
Она обрушивается на меня всей своей тяжестью. Я остаюсь стоять посреди душевой кабины, мокрая, продрогшая до самых костей, до самой души.
Вода с моих волос и платья медленно, мерно капает на влажный пол, и этот звук кажется невыносимо громким в полной тишине дома.
Я медленно, почти безвольно сползаю по мокрому, холодному стеклу на кафель, подтягиваю колени к груди и бессмысленно закутываюсь в мокрое, холодное полотенце. Дрожь становится только сильнее, сотрясая все мое тело.
Он ушел. Он просто развернулся и ушел. Оставил меня одну, дрожащую от холода, предательства и абсолютного, всепоглощающего одиночества.
Глава 4
Глава 4
Я сижу на кухне, закутавшись в старый, но теплый банный халат. Волосы уже почти высохли, но изнутри меня все еще колотит мелкая, ничем не унимаемая дрожь. В руках кружка с крепким черным чаем. Я не чувствую его вкуса, просто сжимаю гладкий фарфор, пытаясь хоть как-то согреть заледеневшие пальцы.
Парацетамол немного притупил головную боль, но не смог унять тупую, ноющую боль в груди.
Мысли путаются, кружатся вокруг одного и того же: как?
Как я скажу об этом девочкам? Как посмотрю в глаза Анжелике, которая уже все понимает, и маленькой Амине, для которой папа герой? Они должны вернуться от бабушки послезавтра. Всего два дня. Два дня, чтобы придумать, как разрушить их мир.