— Я знаю, — он снова просто кивает, и в его глазах видно странное смирение. — Я все понимаю. И я благодарен ему за эту веру. Больше, чем ты можешь себе представить.

В его покорности есть что-то неестественное, заставляющее меня нервничать и чувствовать себя не в своей тарелке. Я хочу закончить этот разговор, уйти, спрятаться за стенами своей квартиры и переварить эту странную, одностороннюю победу, которая на вкус оказалась как пепел.

— Ладно. Сегодня вечером, часов в семь, мы с Амиром будем гулять в сквере у фонтана. Если хочешь, если тебе нечего делать, можешь присоединиться.

Говорю и сразу разворачиваюсь к подъезду. Рука сама тянется к ручке двери, и я делаю шаг внутрь.

— Надя, — Самир все же окликает меня.

Я оборачиваюсь, оставляя дверь приоткрытой, создавая барьер между нами.

Он стоит на том же месте и смотрит на меня, и в его взгляде нет ни мольбы, ни гнева. Лишь та самая, знакомая до боли, железная, непоколебимая уверенность, против которой я всегда бессильна.

— Я вижу, как ты на меня смотришь, даже когда отворачиваешься. Я чувствую, как ты вся замираешь, когда я рядом. Ты меня любишь, Надя. Все еще любишь. Может, сама того не хочешь, может, ненавидишь себя за эту слабость, за эту память сердца, но любишь, и однажды, я обещаю тебе, мы снова будем вместе. Не потому, что я этого добьюсь. А потому, что ты сама этого захочешь.

Я не отвечаю. Не могу. Просто с силой тяну на себя тяжелую дверь, и она захлопывается, отрезая его от меня, или меня от него, не столь важно.

Мне страшно. Мне очень страшно от его слов, потому что он, черт бы его побрал, прав. Я все еще люблю его.

Глава 34

Глава 34

Надя

Прошло уже две недели с того дня, как я стояла у подъезда с Самиром и впустила его в нашу жизнь. За эти четырнадцать дней Самир аккуратно, но неотступно вошел в нашу жизнь. Вернее, в жизнь Амира.

Сейчас в который раз стою у окна в гостиной, сжимая в руке край занавески. Скоро стемнеет, солнце уже не греет, а лишь золотит края туч.

Самир и дет с Амиром на шее. Сын что-то оживленно рассказывает, размахивая руками, а Самир, склонив голову набок, слушает. Я не слышу слов, но вижу лицо сына. Оно сияет. Так оно не сияло никогда. Даже в самые счастливые наши дни, когда мы гуляли с девочками.

Во мне, в который раз просыпается ревность, горькая, едкая, как дым. Я провела с ним каждый день, я лечила его, развеивала ночные страхи, читала сказки, собирала пазлы с ним, водила в садик. Я отдавала ему все свои силы, всю свою любовь, а ему для безграничного счастья оказалось нужно вот это. Сильные руки, которые могут подбросить к небу. Широкая шея, на которой можно посидеть, как король, низкий, спокойный голос, отвечающий на его бесконечные «почему».

Сын выглядит счастливым, а я думаю, правильно ли поступила, впустив Самира? Не обрекаю ли я нас всех на новую боль, когда он снова уйдет? А он уйдет. Я в этом почти уверена.

Словно почувствовав меня, Самир поднимает взгляд и замечает меня. Он не улыбается, просто смотрит, потом медленно кивает, как будто говорит: «Я вижу тебя. Я знаю, что ты чувствуешь». Он говорит что-то Амиру и указывает на окно. Амир машет мне рукой, сияя как начищенный пятак.

Я отступаю от окна, будто меня уличили в чем-то постыдном, и буквально через минуту в прихожей раздаются голоса и топот ног.

— Мам, мы пришли! — кричит Амир, влетая в гостиную. Щеки румяные, глаза горят. За ним в квартиру входит Самир. Он снимает обувь, что уже вошло у него в привычку.

— Привет, — говорит нейтрально, оценивая мое состояние, и под этим взглядом невольно смущаюсь, уж слишком н жадный. Кажется, он видит все: и ревность, точившую меня у окна, и растерянность, и эту дурацкую надежду, за которую я сама себя презираю. — Мы немного задержались, прости. Не смогли пройти мимо стройки.

— Привет, — отвечаю сквозь ком в горле и отворачиваюсь, делая вид, что поправляю складки на потертой диванной подушке, лишь бы не встречаться с ним глазами, не видеть в них спокойного превосходства, которое сводит меня с ума. — Амир, руки помыл? После улицы и перед едой правило.

Зачем-то спрашиваю, хотя понимаю, что это все глупо. Не этим надо заполнять пустоту. Нужно просто сказать, что на этом все, его время закончено, и попросить его уйти, а не позволять находиться в моем, уже не таком надежном, укрытии.

— Да-а-а! Сейчас, — тянет Амир беззаботно, и его голосок режет слух в этом напряжении. Сын срывается с места и бежит в ванную, оставляя за собой шлейф счастья от детского восторга.

— Привет, пап, — выйдя из своей комнаты, здоровается с Самиром Амина, и видно, как ее штормит то ли радостно обнять его, потому что заскучала и завидует Амиру, или проявить солидарность ко мне и сестре, и держаться на расстоянии, помня все обиды и боль.

— Здравствуй, Амина, — Самир кивает ей. Он боится спугнуть ее, сделать резкое движение. — Как твой день прошел? Чем занималась? — он пытается, вкладывая в простой вопрос всю свою неумелую, запоздалую заботу, и от этого злоба подкатывает к горлу. Почему сейчас? Почему не тогда, когда она плакала ночами, спрашивая, почему папа их больше не любит?

Анжелика стоит в дверях, прислонившись к косяку, со скрещенными руками и явно не знает, как бы сейчас тихо вклинится в разговор, ведь ее Самир не замечает, потому что она у него за спиной.

— Ты надолго? — все же вмешивается как может. — Или просто на пороге постоишь и пойдешь?

— Анжелика! — одергиваю ее, и не потому что мне жаль Самира, а потому что я не хочу, чтобы яд затапливал ее с головой.

— Что? — недовольно начинает дочь, и мне сложно ее винить.

Самир не реагирует на провокацию. Он привык. Он просто смотрит на нее с усталостью и бездонной грустью. Эта новая покорность, это принятие, они словно подтверждают все его страшные признания, и от этого мне становится не по себе.

— Я не задержусь, Лик, — спокойно отвечает Самир, ласково называя ее, и дочку передергивает. Ей не нравится упоминания счастливого прошлого в ужасном настоящем. — Не переживай, я не собираюсь вторгаться в ваш вечер.

Он говорит «ваш вечер», подчеркивая границу, которую сам же и перешел, и эта игра в вежливость и дистанцию кажется таким лицемерным фарсом, что хочется закричать.

В этот момент из ванной выскакивает сын, нарушая тяжелую паузу, которая грозила раздавить нас всех.

— Пап, а ты останешься с нами ужинать? Мама, можно? Ну пожалуйста! Останься, пап, ну хоть на чуть-чуть.

Сын смотрит на меня своими большими, лучистыми глазами, полными безоговорочной веры в то, что мир устроен правильно и мама может все, даже уговорить папу остаться.

И в этих глазах — мое самое страшное поражение.

Я замираю.

Нет.

Скажи нет.

Скажи, что у тебя дела.

Скажи, что очень спешишь.

Сохрани этот хрупкий барьер, эту иллюзию моего одиночества.

Я не могу позволить ему сесть за наш стол, стать частью этого вечера, но я вижу глаза сына, полные надежды, сияющие так, как не сияли никогда раньше, и понимаю, что не могу. Не могу лишить его этой крошечной радости — поужинать с отцом, как в нормальной семье, которой у нас никогда и не было.

Чувствую, как Самир смотрит на меня. Его взгляд слишком яркий и тяжелый, он как прикосновение, вполне ощутимое.

— Хорошо, — это одно-единственное слово дается мне с таким трудом, будто я подняла одна большой мешок цемента. Это единственное слово обжигает губы, хуже кислоты. — Но только ужин. И без затягиваний, Самир, Амиру завтра в садик.

Говорю это, пытаясь вернуть себе хоть крупицу власти, хоть каплю управления ситуацией, но звучит это жалко и неубедительно, даже для меня самой, не то что для него.

— Ура! Спасибо, мам! Ты лучшая! — кричит Амир, и от его восторга закладывает уши. Он тут же хватает отца за руку, таща его на кухню, в самое сердце нашего дома, нашего убежища, которое теперь снова, против моей воли, становится и его территорией. — Садись сюда! Я рядом с тобой сяду и все тебе покажу!

Анжелика не очень довольна, но в тоже время понимает меня и с обреченным вздохом выползает из комнаты и тоже идет на кухню.

Мы расставляем тарелки. Я, девочки, Амир и… он. Все выглядит крайне странно, неправдоподобно, словно мы картина, сошедшая с полотна сумасшедшего художника. Знакомая до боли кухня с потертым столом и самодельными занавесками вдруг чуждо и тревожно поменяла свои очертания от его присутствия.

Анжелика демонстративно берет свою порцию, желает персонально приятного аппетита каждому за столом, кроме отца. Самир это подмечает, ему больно, но он не злится, в этом я уверена, он очень терпелив.

— Как в школе? — осторожно спрашивает Самир, обращаясь к Амине. Он сидит с непривычно прямой спиной, и кажется, ему так же неловко, как и мне. Вот только он хочет развеять эту неловкость, а я хочу, чтобы он поскорее поел и ушел. — Что-нибудь новое, интересное было?

— Нормально, — пожимает она плечами, ковыряясь в тарелке, но потом, после паузы, добавляет. — Контрольная по алгебре на четверку вышла. А я думала, что хуже будет. Задачи были сложные.

— Четверка — это отлично, — кивает Самир, и я вижу, как он цепляется за эту кроху информации. — Алгебра вещь непростая. Если что, я… я когда-то неплохо в ней разбирался. Могу помочь, если захочешь.

Амина ничего не отвечает, лишь пожимает плечами. Она борется с собой. Ей и хочется, и колется.