— А у меня сегодня динозавр из пластилина получился! — вмешивается Амир, чувствуя, что внимание папочки ускользает из его детских ревнивых рук. — Я его в садике лепил, а воспитательница похвалила!

— Ты молодец, так держать, — потрепав сына по макушке, хвалит Самир, и у Амира словно крылья за спиной вырастают от похвалы.

Ужин продолжается в таком же духе. Амир тараторит без умолку, Амина изредка вставляет слово, я молча ковыряю вилкой в тарелке, как и Анжелика. Самир ест медленно, скользя по нам взглядом. Черт, не хочу, мне противно. Хорошо еще сегодня нет десерта, а то бы еще и на чай остался.

Проходит, наверное, час, пока он наконец не отодвигает пустую тарелку.

— Спасибо за ужин, — благодарит Самир вставая. — Было очень вкусно, но мне пора.

Ура!

— Уже? — хнычет Амир с дрожащими губами. — А ты еще не посмотрел моего динозавра!

— Солнышко. К сожалению, у меня есть еще кое-какие дела, которые нельзя отложить. Но я завтра позвоню, обязательно, хорошо? И ты мне все про него расскажешь, — столько теплоты голосе бывшего, что меня передергивает. Он надо мной издевается.

— Обещаешь? — смотрит на него Амир, в его глазах читается безоговорочное доверие.

— Обещаю, — Самир кладет руку на его голову и треплет волосы. — Честное слово.

Он прощается с Аминой, которая поднимает на него взгляд и коротко кивает, и идет в прихожую. Я следую за ним, чувствуя странное облегчение от того, что он уходит, и тут же предательскую пустоту, потому что не пытается остаться. Вот так все странно во мне.

— Спасибо, что… что погулял с ним, — выдавливаю из себя. — Он в восторге, ему тебя не хватало.

— Не за что, — он надевает пиджак, и застегивает пуговицы. Медленно. — Мне это в радость. Он… он замечательный мальчик. Умный, любознательный. Ты… ты прекрасная мать, Надя. Вырастила его таким. Я тобой горжусь.

Он открывает дверь и выходит, не дожидаясь ответа. Дверь закрывается, и я возвращаюсь на кухню, чтобы убрать со стола.

Амир уже убежал смотреть мультики, Амина моет руки. Я собираю тарелки.

И когда беру его тарелку, что-то маленькое, блестящее, соскальзывает с края и с легким звоном падает на стол.

Я замираю и подбираю вещь.

Это кольцо. Простое, металлическое, с фигурной шинкой и разрезом, чтобы можно было регулировать размер. Бижутерия. Дешевое.

Но я помню его.

Я носила его…

Боже, сто лет назад, в самом начале, когда мы только начали встречаться с Самиром. Я потеряла его тогда, на одной из наших прогулок. Очень расстроилась, искала долго, но так и не нашла.

А он… он нашел. И сохранил.

Все эти годы он его хранил!

Сердце сжимается так больно, что перехватывает дыхание. Слеза, горячая и быстрая, капает на стол, потом другая. Я хватаю кольцо, этот крошечный, ничего не значащий кусочек металла, и сжимаю его в ладони так сильно, что он впивается в кожу.

Я всхлипываю, прижимаю кулак с кольцом к груди, к тому месту, где бьется мое растерзанное, сомневающееся сердце, и просто стою так посреди кухни, не в силах пошевелиться, пока за стеной смеется мой сын.

Зачем все это?

Зачем?

Глава 35

Глава 35

Надя

Солнце светит как ни в чем не бывало. Оно золотит пожухлую осеннюю траву в парке, и этот обыденный, мирный пейзаж кажется сейчас насмешкой.

Я иду между Анжеликой и Аминой, мы только что завезли Амира в садик, и у нас впереди редкие часы относительной свободы. Я пытаюсь вдохнуть поглубже, почувствовать эту хрупкую нормальность, но внутри все сжато. С тех пор, как в нашей жизни снова появился Самир, покой стал иллюзией, которую в любой момент могут разбить.

Анжелика что-то рассказывает о новой теме по литературе, а Амина слушает, задумчиво пнув шишку. И вдруг весь мир сужается до двух фигур, которые вышли из-за поворота аллеи и теперь идут прямо на нас. Высокие, плотные, в темных куртках.

Те самые.

Те, чьи глаза я помню несмотря на маски.

У меня перехватывает дыхание, ноги становятся ватными. Я инстинктивно хватаю девочек за руки, резко останавливаясь. Анжелика вскрикивает от неожиданности, Амина прижимается ко мне, почуяв неладное.

— Мам, что ты? Что случилось? — начинает Анжелика, но тут же замолкает, проследив за моим взглядом, и ее пальцы судорожно сжимают мою ладонь.

Мужчины приближаются. Их шаги по гравию кажутся оглушительно громкими. Я застываю, не в силах пошевелиться, готовая броситься на них, заслонить детей, закричать. Но крик застревает в горле.

И тут, словно из-под земли, вырастают они. Четверо в строгой, неброской одежде, мои безмолвные тени, охранники Самира. Они становятся между нами и приближающимися мужчинами, создавая живой барьер.

Тот, что был главным, тот, что шептал мне на ухо «Передай Самиру привет», останавливается в паре метров от нас. Его напарник останавливается чуть позади. Они медленно поднимают руки, показывая, что пусты и не представляют угрозы.

— Надежда, — начинает главный, Дамрат, кажется. Его голос груб, но в нем нет прежней угрозы. Сквозь стену из спин охранников я вижу только его лицо, усталое, осунувшееся. — Успокойтесь, мы не причиним вам боль. Мы пришли поговорить, только поговорить. Дайте сказать два слова, прошу.

Судорожно сжимаю руки дочерей и не знаю, что мне сделать. Мне страшно, хочется сбежать, но и любопытство все же просыпается не в нужный момент.

— Убирайтесь. Сейчас же. Я не хочу вас видеть и не хочу ничего слышать, — все же гоню его прочь, потому что это безопаснее.

— Мы понимаем, мы прекрасно понимаем ваш гнев, — говорит он, не двигаясь с места. — Мы пришли, потому что должны извиниться. Лично. Тогда… тогда мы не разобрались как следует в ситуации, действовали сгоряча, ослепленные обидой. Мы совершили ужасную, непростительную ошибку, о которой будем жалеть до конца своих дней.

— Ошибку? — Анжелика вся напряглась, как пружина, Амина просто дрожит от страха, а я не могу сдержать усмешку. — Вы похитили моего ребенка! Вы схватили его на улице, среди бела дня, когда он играл, он кричал, звал меня, он был ужасно напуган похищением! Вы думаете, слово «извини» может это исправить? Стереть этот ужас из его памяти, из моей? Это не ошибка, это преступление!

— Нет, конечно нет, — второй мужчина, помоложе, качает головой, соглашаясь со мной. — Никакие слова не могут этого исправить. Мы это наконец осознали, когда все выяснилось. Мы были неправы, мы слепо поверили в ложь. Наша сестра… она нас жестоко обманула, а мы, как дураки, поверили. Мы хотели восстановить справедливость, а стали такими же… — он не находит слова, замолкает, сгорая от стыда.

— Твари, — тихо говорит Анжелика. — И ваши запоздалые извинения ничего не стоят.

Дамрат принимает ее удар, не моргнув глазом, его плечи чуть опускаются под тяжестью ее слов.

— Ты абсолютно права, девочка. Мы вели себя как последние твари. И мы не ждем, что нас простят. Это было бы слишком просто. Мы просто должны были прийти и сказать это. В глаза. Мы причинили вам, вашей матери, вашему брату невыносимую боль, посеяли страх, и мы несем за это полную ответственность.

Я смотрю на них, и вся та ночь, весь тот леденящий ужас, вся боль и ярость накатывают с новой силой. Слезы подступают к глазам, но я яростно моргаю, отгоняя их. Я не буду плакать перед ними.

— Вы хотите знать, какое может быть искупление? Какое извинение я от вас в принципе могу принять? — спрашиваю, и они кивают. — Навсегда исчезните из моей жизни. Чтобы я никогда, слышите, никогда больше не видела ваших лиц. Чтобы мне не приходилось оглядываться на каждую темную машину, вздрагивать от каждого резкого звука, вспоминая тот день. Чтобы мой сын мог спокойно гулять в этом парке, не боясь, что его снова схватят. Вот и все. Уйдите и не возвращайтесь. Это единственное, чего я от вас хочу.

Я сказала это. Просто выдала все, что копилось все эти недели. Вся моя ненависть, весь страх, вся надежда на то, что когда-нибудь этот кошмар действительно закончится вышли наружу.

Дамрат смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором понимание и пустота. он медленно, почти обреченно кивает.

— Это справедливо, — произносит тихо, почти шепотом. — Мы уходим. Вы больше нас не увидите. Даем слово. Клянемся.

Он бросает короткий взгляд на охранников, потом на меня, разворачивается и, не сказав больше ни слова, уходит по аллее. Его напарник, бросивший на нас полный растерянного раскаяния взгляд, молча следует за ним. Их фигуры становятся меньше, растворяются в утренних тенях парка, пока не исчезают совсем.

Охранники, не поворачиваясь к нам, также бесшумно отступают, снова становясь невидимым щитом.

Я стою, не в силах пошевелиться, все еще сжимая руки дочерей. В груди пустота. Оглушительная.

— Мам, — тихо, испуганно зовет меня Амина, и ее пальцы дрожат в моей руке.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох, пытаясь вздохнуть полной грудью, но пока получается плохо.

— Да, солнышко, — выдыхаю я. — Теперь… теперь, кажется, все действительно нормально. Они ушли.

Глава 36

Глава 36

Надя

Я сижу на кухне, и не могу заставить себя сделать глоток чая. Внутри все еще трясет мелкой, противной дрожью, будто я стою на краю пропасти и только что едва удержала равновесие.

Девочки в своих комнатах, а я пытаюсь осмыслить что произошло в парке, но мысли путаются.

И вдруг этот хрупкий покой заканчивается одним хлопком. Я слышу быстрые, тяжелые шаги по коридору. Сердце замирает, а потом срывается в бешеный галоп. Это он. Я знаю эти шаги.