Она смотрит, не понимая.

— Как это принято. С бриллиантом. Всё это будет. Потом.

— Но после всего, что мы с тобой пережили, — продолжаю я, глядя прямо в её глаза, в эти бездонные озёра, где сейчас плещется буря из непонимания и надежды, — вода, медные трубы, огонь. Ну и там по мелочи: корейцы, контракты, коровники. После всего этого я понимаю, что не вижу свою жизнь без тебя! Будь моей женой!

Я протягиваю ей это нелепое тряпичное кольцо. Моё сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно во всём здании.

Замираю в ожидании приговора. Весь мир сузился до её лица, до её губ, которые вот-вот должны что-то сказать.

Чёрт! А вот теперь я волнуюсь!

Если она сейчас откажет… если рассмеётся или просто молча развернётся и выйдет… она, как это говорят, разобьёт мне сердце.

Я уже вижу, как знакомые шепчутся: «Да, хороший был парень, жаль, что умер от инфаркта, кто бы мог подумать? Такой молодой…»

Хорошо, что мои мысли никто не слышит.

Я замираю в ожидании приговора. Весь мир сузился до её лица, до её губ, которые вот-вот должны что-то сказать.

И тут, видимо, вселенная решила хорошенько запечатлеть это событие в нашей памяти, потому что лифт останавливается и застревает…

События в лифте глазами Лады.

Дверь лифта почти закрылась, и вдруг в проём всовывается рука в идеально отутюженном рукаве. Моё сердце замирает.

Дверь с недовольным гухом расходится, и в кабину влетает он. Мирон. Весь взъерошенный, с глазами, полными какой-то дикой решимости.

Я вжимаюсь в угол, пытаясь стать невидимой, раствориться в стенах. Лифт трогается.

— Лада, — выдыхает он, и это одно слово звучит как целая исповедь.

Он говорит, что я ни в чём не виновата. Что они ответят. А я просто смотрю на него и не могу понять, что происходит.

Его слова долетают до меня как сквозь вату. Я вижу только его глаза. Такие знакомые и вдруг совершенно чужие — в них нет привычной холодности, только какая-то настоящая искренность.

И эта его спокойная уверенность, с которой он говорит… она сражает меня наповал.

А потом он вдруг замирает и смотрит на меня так, будто видит впервые. Или в последний. Его взгляд становится каким-то… пронзительным.

Как будто он читает меня как открытую книгу и ему нравится то, что он там видит.

И тут он начинает рыться в кармане. Вытаскивает какой-то платок. Шёлковый, голубой.

И начинает что-то сворачивать, завязывать… У меня в голове проносится: «Боже, у него нервный срыв? Сухоруков волнуется? Или…»

Он опускается на одно колено.

У меня перехватывает дыхание. Весь мир сужается до размера лифтовой кабины, до его лица, до этого нелепого тряпичного кольца в его пальцах.

— Лада. У меня сейчас нет кольца…

Я слушаю его речь про воду, медные трубы, огонь и коровники.

И вправду: потоп — это вода, видео из самолёта — медные трубы, горящий «Гранд-Будапешт» — огонь. И что-то щёлкает внутри.

Этот человек, этот всегда идеальный, собранный Мирон Сухоруков, стоит передо мной на коленях с платочком в руках и говорит о своей любви.

И это самое искреннее и безумное, что я когда-либо видела.

И я понимаю. Да. Тысячу раз да. Я хочу быть с этим сумасшедшим, упрямым, невыносимым и самым лучшим мужчиной на свете.

Хочу всегда. Даже если это значит, что нам придётся ещё не раз бегать от коров и ночевать в сараях.

Я открываю рот, чтобы сказать это. Чтобы крикнуть своё «ДА» на весь мир.

И в этот самый момент лифт с душераздирающим скрежетом останавливается. Свет гаснет, и мы оказываемся в полной темноте.

В тишине слышно только его тяжёлое дыхание и бешеный стук моего сердца.

Темнота. Густая, абсолютная, бархатная темнота, в которой исчезает всё: блеск его глаз, дурацкое «кольцо» из платка, моё смущение.

Остаётся только его дыхание — тёплое, неровное, совсем рядом. И стук моего сердца, который, кажется, сейчас вырвется из груди и ускачет в темноту.

Я чувствую, как его пальцы находят мою руку в темноте, сжимают её.

Он делает шаг вперёд. Вернее, не шаг — это скорее движение навстречу. Я чувствую тепло его тела, запах его парфюма.

Я не выдерживаю. Мои пальцы сами находят его лицо в темноте. Щёки, щетину, скулы… Я притягиваю его к себе. И целую.

Это не нежный, робкий поцелуй. Это поцелуй-шторм, поцелуй-освобождение. Со всей той болью, злостью, обидой, страхом и безумной, всепоглощающей надеждой, что копились все эти недели.

Мы целуемся так, будто это наш первый и последний поцелуй. Будто мы хотим вдохнуть друг в друга всю жизнь, которую, возможно, нам предстоит прожить вместе.

Он замирает на секунду, потрясённый, а потом отвечает мне с той же яростью, тем же отчаянием.

Его руки обвивают мою талию, прижимают к себе так крепко, что мои косточки еще чуть-чуть и затрещат. Темнота перестаёт быть пугающей.

Она становится нашим укрытием, нашим маленьким миром, где есть только мы двое.

Он снова смеётся, и этот смех звучит как самое прекрасное, что я слышала в жизни. Мы стоим, обнявшись, в тёмном лифте, и кажется, что вся вселенная замерла в ожидании нашего счастья.

А потом свет резко загорается, и лифт с лёгким толчком продолжает движение. Мы моргаем, ослеплённые, но не отпускаем друг друга. Он смотрит на меня, и в его глазах — целое море любви, смешанной с изумлением.

— Это означает «да»?

Я киваю.

— Значит, ты выйдешь за меня замуж? — переспрашивает он, как будто боится, что всё это ему приснилось.

— Да, — говорю я, и это слово звучит как клятва, — выйду. Даже если нам придётся жить в сарае с коровой.

Он улыбается — широко, по-мальчишески счастливо.

— Ну, это вряд ли.

Если вам понравилась глава, то подпишитесь!

Глава 50

Глава 50

Мы с Сухоруковым решаем прийти раньше всех. Офис погружён в сонную тишину, и наши шаги по пустому коридору гулко отдаются в пространстве.

Я делаю два кофе, один для себя, другой для него. По офису разносится бодрящий аромат.

— Нам нужна Алина, — он достаёт телефон и начинает набирать.

Лицо Мирона полно решимости, я вижу, как напряжена его челюсть.

— Она не отвечает, — он снова опускает телефон, и на экране снова горит надпись: «Алина — вызов отклонён», — это уже двадцать раз. Двадцать!

Он сердится и почти бросает телефон на стол. Я понимаю, что его это ужасно бесит. Он, который обычно решает проблемы одним звонком.

— Дай я попробую, — осторожно говорю я и набираю номер с своего телефона.

Сердце колотится. Один гудок. Два. И вдруг — отказ. Через секунду приходит сообщение. Короткое, безличное, как пощёчина:

«Лада, спасибо за всё. Я нашла другую работу. У меня всё хорошо. Возвращаться не намерена. Желаю удачи.»

Я показываю экран Мирону. Он читает.

— Они её запугали, — тихо говорит он, — или сильно обидели. Чёртов Кирилл... Я был в ней уверен и не знал, что она — наше слабое звено.

В его глазах мелькает ярость, но тут же сменяется холодной решимостью. Он резко встаёт и поворачивается к мониторам охраны.

— Ладно. Значит, будем искать правду без неё. Надо просмотреть записи с камер видеонаблюдения за то утро.

Но оказывается, что записи за тот день кто-то намеренно стёр.

Я смотрю на Мирона, который готовится разнести серверный шкаф вдребезги своим взглядом, и меня осеняет.

Словно ангел спускается с небес и шепчет мне на ухо самое гениальное и самое безумное решение в моей жизни.

— Мирон… — говорю я, и мой голос звучит так пронзительно, что он аж вздрагивает, — а помнишь того зануду Алексея? Того, что с усиками и в очках? Который в ресторане читал мне лекцию о превосходстве способов переработки мусора?

Мирон смотрит на меня так, будто я предложила вызвать шамана.

— Помню ли я, конечно!

— Вообще-то он мне рассказал, что экологией он занимается, потому что так желала его бабушка! — я уже лихорадочно роюсь в телефоне в поисках номера, — он мне признался, что он хакер и взламывал чуть ли не базы федерального резерва в США. Его считают гением в этих кругах... У него даже имя пользователя, то ли «килобит», то ли килобайт! Он может всё!

Мирон медленно кивает, смотря на меня с интересом.

— А сможет прямо сейчас приехать?

— Ради меня приедет сто процентов, — перехватываю его острый взгляд, — но ты не подумай ничего плохого. Мы просто друзья.

У Мирона поднимается бровь, такой мужик никого не потерпит рядом со своей.

— Как с Чон Ду Хваном?

— С кем? — я смеюсь, — ты имеешь в виду Андрея Цоя?

— Его самого, — Сухоруков делает вид, что сердится.

— Нет, Цой мой ученик, он попросил подтянуть его корейский, собирается сниматься в корейских дорамах.

— Туда ему и дорога!

Я улыбаюсь, мне хочется обнять Мирона.

— А про Алексея ты и так знаешь, мама дружит с его бабушкой, они неудачно пытались нас свести. Как видишь, их идея потерпела фиаско, но мы договорились сохранить приятельские отношения. Так что не ревнуй. Он нужен для дела.

— Звони. Только предупреди его, чтобы никому не болтал о цели визита.

Я улыбаюсь и вытягиваюсь по стойке смирно.

— Слушаюсь, босс!

Алексей приезжает через сорок минут. Всё в тех же очках, с тем же серьёзным видом и рюкзаком с надписью «берегите природу, мать вашу!»

Он молча выслушивает нашу историю, кивает и усаживается за компьютер.

— Интересная задача, — бормочет он, и его пальцы начинают порхать по клавиатуре с такой скоростью, что я боюсь, что она загорится.

Через пятнадцать минут он поворачивается к нам. На мониторе — чёткие записи.