Наклоняется, подбирает бутылку, осматривает её на просвет, встряхивает, откупоривает зубами пробку, залихватски выплёвывает её в сторону, делает большой глоток и возвращается обратно в отель.

— Кажется, что это всё бестолку, — грустным голосом сообщает Мирон еще минут через десять.

— Давайте всё-таки дождёмся конца, раз уж столько ждали.

Через некоторое время администраторша-титан заканчивает закусывать оставшимся салом, делает последний, победный глоток и с удовлетворением вытирает рот рукой.

Кажется, она сейчас встанет и пойдёт по улицам, играя на гармошке и горланя частушки.

* * *

— Ну трындец, — глухо произносит Мирон, — она добила вторую бутылку самогона. Надо признать, что она крепкий орешек. Скорее всего, ночевать придётся у бабушки Агафьи.

— Не самый худший вариант…

— Только если она не отправит нас ночевать в коровник.

— Ну, я уверена, что после вашей работы, Мирон Максимович, там чище, чем в «Гранд-Будапеште»!

Мирон скептически морщится, но видно, что моя похвала ему приятна.

Мы бредём обратно по тёмной улице, смирившись со своей судьбой.

Обратная дорога к дому бабушки Агафьи кажется короче, чем в первый раз.

Свет в её окне ещё горит, словно она знала, что мы вернёмся.

Мирон заносит руку, чтобы постучать в дверь, но старуха его опережает и появляется на пороге с тем же хитрым прищуром.

— Что, милок, опять работы ищешь? — подтрунивает она. — Али ночлег приспичил?

— Приспичил, бабушка Агафья, — голос Мирона похрипывает от того, что ему впервые за много лет приходится кого-то о чём-то просить, — мы бы хотели переночевать у вас. Мы тихие. Но… мне нечем заплатить.

Бабушка смотрит на его поникшую фигуру, на меня, на руки держащие кота, и на пасть Гоши, который смотрит на бабку жалостливыми глазами.

— Ладно, заходите, — вдруг смягчается она. — Места много. Только за зверьём своим присмотрите, а то корова Зорька у меня больно впечатлительная. А за оплату не обижай бабушку. Ты уже работой своей всё оплатил. Хотите в сенях на печке или в сарае на сене?

— В сарае, — выпаливаем мы, не сговариваясь.

Я знаю, что на печке будет жарко и тесно. Мирон, видимо, опасается того же.

Агафья пускает нас в сарай — просторный, пропахший сеном и сушёными травами.

Даёт одеяла и подушки по типу армейских.

— Самогон-то выпили?

— Выпили, но не мы.

— То-то и вижу, что трезвые. Мой самогон с одного стакана взрослого мужика с ног валит на раз.

— Ну, насчёт мужиков не знаю, а насчёт работницы вашей гостиницы скажу, что самогон в неё вошел как пара глотков воды.

Бабка молча с недоверием смотрит на Мирона, желает нам спокойной ночи и удаляется.

Пломбир и Гоша, показывая друг другу клыки, обнюхивают все уголки помещения. В конце концов каждый находит себе место и устраивается.

В углу сарая сложено мягкое сено, заменяющее кровать. Мы валимся на него без сил.

— Сейчас только… — шепчет Мирон, уже почти засыпая, — нам надо дежурить по очереди. Кот и собака… Они же сейчас устроят… апокалипсис…

— Хорошо, спите, пока я подежурю, а потом вас разбужу…

Но, если честно, сил приглядывать за питомцами у меня нет. Мы отключаемся почти мгновенно.

* * *

Утро приходит вместе с лучом солнца, пробивающимся сквозь щели в стенах, и довольным курлыканьем голубей на крыше.

Я открываю глаза. Первое, что я вижу, — это Мирон, спящий сидя, прислонившись к стене и закутавшись в своё одеяло.

Второе, что я вижу, заставляет меня замереть, боясь спугнуть мгновенье.

В ногах у нас, в самом центре солнечного луча, свернулись в один большой, мирный и пушистый клубок бывший агрессор Пломбир и бывший дурной увалень Гоша.

Кот вцепился лапами в собачий бок, словно в большую грелку, а Гоша, положив свою тяжёлую голову на кошачий хребет, сладко посапывает.

На их мордах — полнейшее, абсолютное перемирие и блаженство.

Я сладко потягиваюсь, собираясь спать дальше, но вдруг слышу крики:

— Пожар, пожар!

Я выглядываю в щель и вижу, что над отелем вздымаются клубы сизого дыма.

Мне кажется, что Сухоруков должен проснуться от шума, но он спит как убитый.

Тогда я энергично тычу Мирона в бок. Он просыпается, вскакивает с безумными глазами, вздохом, готовый к новому бою.

— Что случилось? Заказ на дрова? Опять навоз? Корейцы? Администраторша? — он хрипит.

— Нет! Пожар!

— Мы горим?! Дрыщенск?!

— Нет, «Будапешт»!

Глава 46

Глава 46

Я стою, вцепившись в косяк двери нашего сарая, и не верю своим глазам.

Только что Мирон спал, как убитый, а теперь он, словно вихрь, срывается с места.

— Администраторша!

Он хватает два наших толстенных шерстяных одеяла, моё голубое и своё серое, с размаху окунает их в бочку с дождевой водой у стены, превращая в тяжеленные, мокрые тряпки, и бежит.

Прямо к тому месту, где из окон первого этажа «Будапешта» уже вырываются первые жадные языки пламени.

Я бегу за ним, сердце колотится где-то в горле. От дыма слезятся глаза. На площади перед горящим зданием столпились зеваки — местные мужики, бабки, несколько школьников. Все смотрят, ахают.

— Почему стоите? — спрашивает Мирон у плюгавенького мужика.

— Пожарные-то только через час будут! Из района едут! — кричит кто-то в толпе, — Тушить бесполезно, всё равно сгорит!

Мирон, мокрый, с одеялами в руках, оборачивается на этот крик. Его лицо, помятое после сна, сейчас преобразилось.

Оно стало жёстким, собранным, с каменной решимостью в глазах. В нём не осталось и следа от того измотанного человека, который минуту назад бормотал про навоз.

— Бред! — его голос, хриплый после сна, режет панику, как нож. Он не кричит, но его слышат все. — Тушить надо! Возможно, там люди! Строим цепочку, живо!

Он не просит. Он приказывает. И в его тоне столько железной уверенности, что люди, ещё секунду назад бывшие просто статистами, вздрагивают и замирают, готовые к действию.

— Пацаны, тащите все вёдра, что найдёте. Мужики, ко мне! Где ближайший колодец?

Через считанные минуты у людей в руках вёдра.

Один указывает на старый колодец через дорогу. — Выстраиваемся до здания! Передаём вёдра! Дети бегут с пустыми вёдрами от гостиницы к колодцу!

И начинается адская, но вдруг ставшая осмысленной суета. Мужики и бабы, ещё недавно безучастные, как по мановению волшебной палочки, строятся в живую цепь. Я среди них.

От колодца до горящего окна. Я вижу, как два суровых мужика, ловко орудуя воротом, достают из колодца ведро за ведром. Дети носятся, только пятки сверкают.

А Мирон — он в голове этого хаоса. Он стоит ближе всех к огню, лицо обожжено жаром.

Он по очереди хватает полные вёдра, которые передают ему по цепочке, и с мощным взмахом выплёскивает воду в пожирающее здание окно.

Пар и шипение смешиваются с криками и шумом. Пламя отступает. Сначала неохотно, потом всё явственнее.

Он работает, как автомат, без пауз, без суеты. Его тело уже дымится от испаряющегося пота, волосы прилипли ко лбу, но он не отступает ни на шаг.

И я смотрю на него и понимаю, что всё, что я о нём думала — высокомерный, чёрствый, самовлюблённый — в этот момент просто рассыпается в прах.

Передо мной не босс. Не сосед-козёл. Передо мной — прирождённый лидер. Человек, способный в одну секунду взять на себя ответственность и повести за собой других.

И эта его яростная, грубая решимость заставляет что-то ёкнуть внутри меня. Что-то тёплое и смущённое.

И где же в этот момент наша дорогая администраторша? Нигде. Испарилась, как только запахло жареным.

А он, которого я считала «городским неженкой», пусть и с накачанными бицепсами, сейчас тушит гостиницу, в которой нам вчера даже в звонке отказали.

Вот уж правда, встречают по одёжке, а провожают… по умению организовать тушение пожара в забытом богом Дрыщенске.

Пламя отступает от окна, но внутри всё ещё пылает ад. Гулкий треск, вой огня, крики людей снаружи — всё это сливается в оглушительную какофонию.

И вот в этот самый момент Мирон, стоящий на линии огня, резко разворачивается.

— Одеяла! — кричит мой босс и протягивает назад руку.

Ему тут же передают их.

Он накидывает одно на голову и плечи. Промокшее, дымящееся одеяло, словно плащ гладиатора.

Второе он сжимает в руках, готовясь к броску. У меня леденеет сердце.

— Куда ты?! — мой крик тонет в общем шуме.

Он не слышит. Он смотрит на горящий проём, за которым — кромешная тьма, прошитая багровыми всполохами.

— Там кто-то есть! — кричит он, обернувшись ко мне всего на секунду. Его лицо, чёрное от сажи, с белыми полосками от пота, кажется маской решимости. — Администраторша! Не вышла! Продолжайте поливать!

— Точно, где Людка? — ропщет толпа.

И прежде чем я успеваю вскрикнуть, схватить его, остановить, он делает мощный рывок и исчезает в чреве горящего здания. Чёрный прямоугольник двери поглотил его.

Время останавливается.

Я стою, вцепившись руками в свои же запястья, и не могу дышать. Каждая секунда растягивается в мучительную вечность.

Я всматриваюсь в дымную пелену, выискивая движение, тень, любой намёк на то, что он жив.

Ничего.

Только огонь, который, кажется, лишь на мгновение притих, чтобы набраться сил и вспыхнуть с новой яростью.

Из окна, в которое он только что прыгнул, вырывается новый язык пламени, длинный и жадный. У меня из груди вырывается сдавленный стон.

— Мирон! — кто-то кричит его имя. Возможно, это я.

Люди продолжают лихорадочно передавать воду, цепочка с вёдрами не останавливается.

Все смотрят на чёрный провал двери. В глазах у мужчин — ужас и уважение. У женщин — застывший страх.