И слуга разлил красное вино по кубкам.

— Виват его величеству! Виват польскому оружию! — воскликнул пан Глинка.

Кубки содвинулись. Николаус пил немного и осторожно. И внезапно ощутил в полной мере вкус этого вина как вкус самой жизни.

…Нет, положительно, повороты его судьбы могли поспорить с судьбами героев Иоахима Айзиксона. Почти год назад он читал друзьям поэму «Смоленск великолепный» — и вот сидит за одним столом с ее автором. Глаза у Яна Куновского на самом деле оказались не черными, а цвета морской волны и такие же прозрачные. Он поглядывал с любопытством на бледного исхудалого шляхтича.

— Ты, пан Николаус, кушай и не обращай на нас внимания, — говорил пан Глинка. — В узилище вас морили. Но и все мы тут бедствовали. И прости, что только раз и смогли пособить вашей милости. Воевода, прознав о том, велел высечь стражника. И уже ничего передать нельзя было.

Николаус благодарил пана Глинку и брал хлеб, духовитый, свежий, брал мясо птицы, и руки его немного дрожали.

— Мне известны ваши злоключения, — говорил высоким голосом пан Куновский. — Это хождение по мукам в духе Данте Алигьери. А может, здесь уместнее даже фигура Орфея. Сей лирник и певец отправился, вестимо, вместе с аргонавтами за золотым руном. А вашей добычей, как я слышал, стала книга.

Николаус ел молча.

— А град — руном его величества, — добавил пан Глинка.

— И я это еще опишу, — пообещал пан Куновский. — Это будет нечто вроде «Иерусалима освобожденного» Торквато Тассо. Где Готфрид Бульонский — его величество наш король, а противник Аладдин — Михайло Шеин. Мы все-таки освободили Smolenscium еще раз. И теперь уже навечно. Да будет так!

И они выпили рейнского.

Пан Куновский принялся вспоминать свежие подробности этой новой войны с Русью. Он прибыл сюда уже после того, как его величество встал на речке Боровой. Вместе с гусарами и рейтарами он участвовал в налетах на Прозоровского, чей табор был на Спасской горе, а как тот ушел в табор Шеина — на Покровскую гору, которую оборонял весьма умело и храбро полковник Матейсон с полком. И Шеин, боясь потерять этих солдат, приказал им уходить в главный табор. И тогда его величество занял эту гору и другие, а также Жаворонковую гору, перекрыв дорогу на Москву. Теперь польские орудия могли обстреливать табор Шеина. А из этого табора уходили солдаты, кто куда, кто к его величеству, кто бежал еще раньше в свои поместья на юге, куда еще летом вторглись крымчаки. И вскоре отряд его величества под командованием блестящего полководца Гонсевского ворвался в Дорогобуж, что стоит выше по Борисфену, где был корм и боевые запасы для Шеина. И вот сам Шеин оказался в осаде. А русский царь снова медлил с подмогой, московская черепаха все дремлет… И дни Шеина были сочтены. Солдаты у него болели, недоедали. Его величество, испытывая симпатию к своему старому знакомцу, предлагал хорошие условия сдачи на милость Короны. Да Шеин упорствовал. Как же, ведь он уже однажды именно здесь попал в плен. И этот город стал его судьбой… После первой обороны о нем и этом городе заговорили по всей Европе. Крепость всех удивляла. Удивляла и крепость самих ее защитников, неколебимый их дух. А в первую голову — воеводы Шеина.