Максим Кривонос посмотрел на Данилу Выговского взглядом долгим и недобрым.

— А зачем, — спросил он, — твой брат Иван пишет сии универсалы?

— На то воля гетмана, — ответил Данила высокомерно, — Гетман боится, что поляки задержат наших послов, отправленных на сейм.

— Посылать было незачем, — Кривонос не отводил взгляда с лица Данилы. — Ну, да уж коли послали, воротить надо… Ты скажи о крестьянах. Чья это думка, крестьян отваживать от нашего общего дела? Твоя? Старшего братца твоего, Вани? Или самого Богдана?

— Почему моя? — заволновался Данила. — Совсем не моя! Да только многие у нас так думают.

— Где у нас?

— В Чигирине.

— Ишь стольный град! — Кривонос медленно накрутил на палец оселедец. — Чигиринские императоры. И много вас таких?

— Если крестьян отвадить от земли, если все казаками станут… — твердо начал Данила Выговский.

— То нашим милостям есть будет нечего! — подхватил Кривонос. — А думают ли у вас в Чигирине о том, что есть будет не только нечего, но и некому.

Лицо у Данилы дрогнуло. Молчал.

Кривонос позвал старых запорожцев.

— Распределить казаков по крестьянским купам. На деле покажите, как города нужно брать.

Через два часа Клебань пала.

12

Любит ли автор своего героя? И что это за герой, если на уме у него одно, на словах другое, на деле третье? Где же красота подвига?

Но ведь подвиг-то каков!

Между Сциллой — Турецкой империей и Харибдой — Речью Посполитой провел не кораблик — народ свой и вопреки неблагополучным стечениям обстоятельств, распрям, заговорам, непониманию соединил народ с народом, землю с землею, надежду с надеждой, правду с правдой.

Прихорашивание, умалчиванье, обеление образа Хмельницкого — канонизация во святые великого государственного деятеля не только заслоняет, но и принижает ту дальновидную, чудовищную по объему работу, которую совершил сотник с хутора Суботов.

Хранители эталонной иконы пусть припомнят тех средневековых римских пап, которые в благих целях, дабы не вызвать кривотолков и самомыслия, спрятали от верующих Библию и получили — Лютера.