Он посмотрел ей в глаза. Девушка сохраняла идеальную неподвижность. Цвет лица не изменился. Ни тени вины на гордом лице. Ему показалось, что она вздрогнула. Но инспектор не знал Маргарет Хейл. Он был несколько сконфужен ее величественным самообладанием. Очевидно, его свидетель ошибся.

– Хотя вряд ли мне придется прибегать к данным мерам, – продолжил он. – Надеюсь, вы извините меня за беспокойство. Я просто выполняю свой долг, как бы назойливо это ни выглядело.

Когда он встал из-за стола, Маргарет вежливо склонила голову. Ее плотно сжатые губы пересохли, и она не смогла произнести даже нескольких слов на прощание. Тем не менее мисс Хейл вышла в коридор и проводила инспектора до двери, которую любезно открыла для него. Бросив вслед полицейскому тусклый безжизненный взгляд, она закрыла дверь, прошла полпути к кабинету отца, затем вернулась, будто движимая неким страстным импульсом, и заперла дверь изнутри на засов. Только после этого Маргарет вошла в кабинет, остановилась, сделала шаг вперед и снова остановилась. Качнувшись пару раз, она потеряла сознание и упала на пол.

Глава 35 Искупление

Глава 35

Искупление

Если в тонкой пряже есть дефект,

Он быстро проявит себя на солнце.

Мистер Торнтон засиделся в гостях. Он знал, что мистеру Хейлу нравилась его компания, и поэтому раз за разом поддавался грустным уговорам задержаться еще на несколько минут. Эти жалостные слова «Не уходите, я прошу вас», которые вставлял в разговор его несчастный друг, неизменно трогали сердце молодого фабриканта. Он гадал о причине, помешавшей Маргарет вернуться, хотя его задерживало не только желание увидеть ее. Около часа – рядом с тем, кто так полно чувствовал бренность бытия, – он сохранял благоразумие и контроль над собой. Он проявлял интерес к словам бедного мистера Хейла, говорившего «о смерти и мрачном спокойствии, о мозге, ставшем бессильным».

Любопытно, что присутствие мистера Торнтона побудило его собеседника раскрыть некоторые тайны, которые он прятал даже от своей дочери. Возможно, сочувствие Маргарет было таким острым и явным, что он боялся своей реакции. Или, может, тонкому и чуткому мистеру Хейлу было больно видеть, как дочь сдерживала слезы, чтобы не огорчать его еще больше. Что бы ни послужило причиной, но из-за всех своих мыслей, фантазий и страхов, заполнявших его ум до нынешнего времени, он нашел более легким довериться мистеру Торнтону.

Его гость говорил очень мало, но каждая фраза, которую он произносил, повышала степень уважения к нему. Иногда мистер Хейл замолкал, охваченный каким-то ярким воспоминанием, и два-три слова мистера Торнтона завершали фразу, показывая, как близко к сердцу он принимал страдания друга. Сомнения, страхи, ослепленные слезами глаза, неуверенность, которая искала покоя, но не находила его, – ничто не пугало мистера Торнтона. Он разделял любое состояние мыслей несчастного мистера Хейла и советовал ему, где именно найти тот луч света, который помог бы рассеять тьму в его сознании. Он был человеком действия, сражавшимся в великих битвах мира. Несмотря на сильное упрямство, его связывала с Богом глубинная религия, о которой мистер Хейл мог только мечтать. Позже они никогда не говорили о подобных вещах, но эта беседа сблизила их друг с другом больше, чем какой-нибудь иной разговор о священных темах. Когда все допускается, разве может быть Святая святых?