Коля Формозов проводил меня до автобусной остановки. Но поехал я не домой: недавно прочитал в «Вечерней Москве», что в связи с капитальным ремонтом ресторан «Баку» с улицы Горького временно переехал на улицу чекиста Кедрова и открыт для посетителей.
Туда я и направился.
Зал был совершенно пуст.
Официант сказал:
– Катастрофа. Местные не ходят, а кто же поедет на окраину, ведь это все равно – сюда или в Калугу.
Я заказал баклажан с орехом и чесноком, осетрину холодного копчения с перламутровым отливом, маринованный чеснок и другие острые овощи; греческие оливки, мягкие и очень жирные; парча-безбаш – нельзя же без первого, сабза-каурма – плов – это святое, бозартма из баранины – официант шепнул, что шашлыки «не очень», бутылку красного вина «Матраса» – прекрасно в нас влюбленное вино, «Матраса» – конечно не «Мукузани» или «Кварели», ну, да за неимением гербовой – пишут и на простой; бутылку марочного «Гёк-Гель» – это был действительно хорошо выдержанный коньяк, минеральную воду «Сираб» – пора и о печени подумать, гранатовый сок – витамины зимой! И лаваш – хлеб всему голова…. Конечно, не Питер Клас и не Виллем Геда, но натюрморт достойный…
Как-никак я разминулся со смертью.
Скатерть белая залита вином…Скатерть была свежей, сказывалось отсутствие клиентов.
Я выпил фужер коньяку, и перед глазами поплыл лед с вросшими в него камышами, мертвенный отблеск воды, неопрятная снежная равнина.
Я мог замерзнуть в снегу, мог утонуть, мог, выбившись из сил, упасть на том берегу и замерзнуть еще раз.
И сейчас, когда я жевал осетрину, меня бы еще не нашли…
И срам небытия и тленья еще не обнажился бы.
Я думал о смерти, о жизни, о чем так хотел побеседовать с Джугашвили наивный Пастернак.
Не жизни жаль с томительным дыханьем. Что жизнь, что смерть, но жаль того огня, Что просиял над целым мирозданьем, И в ночь идет и плачет, уходя.Ведь горит же во мне огонь! Или он уже погас?