– Я ухожу, – объявила она. – Иду собирать вещи, и больше вы меня никогда не увидите.

Схватив за руки, он помешал ей встать.

– Ну вот, опять за старое! Пытаетесь переложить на кого-нибудь ответственность за свои поступки. Сидите смирно, я еще не договорил.

Она сморгнула слезы, чтобы разглядеть его лицо, и обнаружила, что мрачности на нем меньше, чем в голосе.

– Милая, я ваш друг. Я понимаю, сейчас все видится вам в совершенно унылом свете, но продолжать в том же духе незачем. Все изменится к лучшему, как только вы этого захотите. – Он протянул руку и отвел волосы с ее лба. – Людям случается влюбляться в тех, в кого не следовало бы, и расплачиваться за это. Так бывает. А вам свойственно действовать опрометчиво, поэтому и нанесенный вам удар был так силен.

– Стоит мне кого-то полюбить, как этот кто-то умирает, или уезжает во Францию, или просто, оказывается, не любит меня.

– Клэри! А разве кто-то умер?

– Моя мать. Конечно же, я пережила. Просто это больше уже не в счет.

– Всё в счет, дорогая. Но ничто не бывает «всем сразу».

Об этом она много думала – и тогда и потом.

– И что же я, по-вашему, должна делать?

– Ну, вы могли бы уехать в коттедж – в будние дни поживете одна, на выходных я буду приезжать. Могли бы начать писать свою книгу. Навести в коттедже уют, привести в порядок сад. Если займетесь физическим трудом, появится приятная усталость, наладится сон. А еще писателям нужна пища. Вы так и будете писать слабо и вяло, если продолжите питаться латуком и черным кофе. По вечерам в пятницу я буду приезжать в расчете на сытный горячий ужин.

И она согласилась. На следующее утро он проводил ее до Паддингтона. Дал денег на такси до коттеджа и еще три фунта на еду.

– Я приеду через два дня, – предупредил он, – и мы вместе закупим все необходимое на следующую неделю. – Он уже стоял на перроне, она опустила окно. – Опрометчивым людям обычно смелости не занимать, – добавил он.

Когда поезд тронулся, она быстро помахала ему, он сразу повернулся и направился прочь. В ее купе никто не сел, можно было всласть выплакаться, но она раздумала. Сидела и в раскрытом на коленях блокноте составляла списки предстоящих дел, так что одиночество ее не слишком тяготило.

Поначалу было очень трудно. Когда таксист довез ее до конца улочки, ведущей к коттеджу, она расплатилась, он сдал задним ходом и уехал, некоторое время она стояла на том месте, где он оставил ее, – у калитки, за которой поросшая мхом тропинка убегала к двери кухни. Было страшно холодно: как раз ударили заморозки. Октябрьское лживое солнце, сияющее, но совсем не дающее тепла, зависло в небе над ивами и буками, слышались лишь забавные, похожие на лязг металла, крики лысух с канала. Внутри коттеджа было еще холоднее и стояла полная тишина. Она свалила вещи на пол и принялась разводить огонь в гостиной, набрав в сарае, пристроенном к дому, несколько охапок поленьев для дровяной корзины. Два дня назад она сидела здесь одна, когда в понедельник утром Арчи уехал. Продержавшись до чая, она вдруг решила, что не сможет и не станет оставаться здесь в одиночестве. Телефона в коттедже не было, поэтому она просто вернулась к нему в квартиру. Он как раз готовил ужин, но вся работа сразу застопорилась. Она разрыдалась, уверяя, что это невыносимо, что в одиночку она просто не выдержит. Есть она не хочет, так что дело не в ужине; она просто умоется и ляжет спать, а ему незачем о ней беспокоиться. На следующий вечер неожиданно явился папа.