Я подождал в приемной Гитлера за ширмой, чтобы не видеть больше Евы Браун, если она пройдет в комнату Гитлера через приемную. Но она через приемную не проходила: прошла она, видимо, из своей ванной, откуда вела дверь в комнаты Гитлера.

Минут через пять раздался выстрел. О происшедшем я тут же известил Бормана, находившегося в зале ожидания (помещение через комнаты Гитлера). Вместе с рейхсляйтером Борманом я вошел в кабинет Гитлера. Там я увидел следующую картину.

В левой стороне дивана сидел Гитлер. Он был мертв. На правом виске было ясно видно кровавое пятно — место, куда попала пуля. На полу лежали оба его пистолета (калибра 6.35 и 7.65). Правая рука свисала со спинки дивана. На стене, на краю дивана и на ковре были брызги крови. Рядом с Гитлером сидела, поджав ноги, его жена. Она тоже была мертва. На полу стояли ее ботинки. На ее трупе не видно было раны. Коробочки или сумочки, в которой она могла бы хранить цианистый калий, тоже не было видно.

Пока рейхсляйтер ходил позвать 2–3 человека из конвоя, я разложил на полу в кабинете Гитлера одеяло из верблюжьей шерсти, которое я приготовил в передней под сервировочным столом. Вместе с Борманом я положил труп на одеяло, взяв его за ноги. Мы завернули труп в одеяло, так что его не было видно. Я взял труп за ноги, а Борман за голову, и мы вынесли его через задний вход бомбоубежища в парк. Там мы положили его у входа. За нами конвойные вынесли труп жены Гитлера, который также был завернут в одеяло и не был виден. Его положили рядом с трупом Гитлера. Борман указал на три бидона с бензином, стоявшие на верхней ступеньке лестницы. Мы с Борманом и одним из конвойных взяли по одному из них и облили трупы бензином. Парк находился под сильным артиллерийским и минометным обстрелом русских. Мы пытались, укрываясь в подъезде бомбоубежища, зажечь спичками бензин, но это нам не удавалось, так как ветер гасил спички. Я вынул из кармана лист бумаги, протянул его Борману, который зажег его под прикрытием стены. Я бросил этот горящий лист бумаги на трупы, и они воспламенились. Через 3–4 минуты огонь погас. Трупы были еще ясно видны. Волосы обгорели, а кожа съежилась и приобрела темно-коричневый цвет. Мы отдали трупам честь и вернулись в бомбоубежище. При этом никого, кроме Бормана и 3 конвойных, не было…»