Он не рисовался. Поза, игра, рисовка — ему были несвойственны. Душа его была обнажена; она горела, как чистая свеча в полутемном вечернем храме, возбуждая и умиляя душу. В его словах звучала нежнейшая любовь к Родине, все поглощающая, жертвенная до самозабвения, до готовности все отдать за нее, даже самую жизнь.
«Судьба Отечества вверена ныне Временному правительству. Служите ему верой и правдой. Эта небывалая война должна быть доведена до конца, до полной победы. Надо сломить коварного, жестокого и упорного врага. Он уже надломлен. Много пролито крови, много сделано усилий, чтобы победить. Величие и благоденствие России обязывает всех сделать последнее усилие. Кто думает сейчас о мире, кто желает его купить ценой уступок, ценой позора и бесчестия, тот не сын России, тот изменник и предатель… Я твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к Родине. Пусть вас ведет к победе Георгий Победоносец. А о себе скажу словами моего великого предка: „Мне ничего не надо, лишь бы в славе и благоденствии жила матушка-Россия…“»
«Судьба Отечества вверена ныне Временному правительству. Служите ему верой и правдой. Эта небывалая война должна быть доведена до конца, до полной победы. Надо сломить коварного, жестокого и упорного врага. Он уже надломлен. Много пролито крови, много сделано усилий, чтобы победить. Величие и благоденствие России обязывает всех сделать последнее усилие. Кто думает сейчас о мире, кто желает его купить ценой уступок, ценой позора и бесчестия, тот не сын России, тот изменник и предатель… Я твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к Родине. Пусть вас ведет к победе Георгий Победоносец. А о себе скажу словами моего великого предка: „Мне ничего не надо, лишь бы в славе и благоденствии жила матушка-Россия…“»
Послышалось в его словах рыдание… «Правая рука его уже не дрожала, а как-то дергалась, — рассказывал потом Тихменев. — В зале была мертвая тишина. Никто не кашлянул, и все упорно и точно не мигая смотрели на Государя. Никогда в жизни не наблюдал я такой глубокой, такой полной, давящей, такой мертвой тишины в помещении, где было собрано несколько сот человек».
Государь начал обход. В разных местах стали раздаваться судорожные всхлипывания и глухие рыдания. У многих по щекам текли слезы, которых никто не скрывал и не стыдился. Все больше и больше нарастало душевное возбуждение. Государь пытался улыбаться, но улыбка не выходила. На глазах у него стояли слезы. Вот он подошел к офицерам Георгиевского батальона; вдруг двое из них зашатались и упали на пол в обмороке. В ту же минуту рухнул кубанский казак-конвоец. В зале начались картины, душу раздирающие. Тщетно кто-то просил: «Господа, пощадите Государя, не волнуйте его…» Но уже никто не волен был в своих чувствах. Государь не выдержал и весь в слезах быстро вышел вон из помещения, поцеловав на ходу подбежавшего к нему Алексеева.