— Уж и хороша же эта воля народа… Вы, Мордвинов, неправильно понимаете то, что произошло. Не воля народа, а воля преступной кучки. Так бывало не раз в мировой истории. Сегодня я читал о Юлии Цезаре. Вы помните, что в числе убийц был Брут, которого Цезарь любил. Этот человек, оправдываясь перед народом, сказал: «Если кто из вас спросит: почему Брут восстал против Цезаря? — я отвечу: не оттого, что я мало любил Цезаря, а оттого, что любил Рим больше его. Что лучше для нас: видеть Цезаря живым и быть его рабами или видеть его мертвым и быть свободными? Цезарь хотел иметь всю власть только для себя, и за это я его убил»… В этом оправдании одна демагогия и красные слова, которые бьют по воображению. Цезарь любил Рим не меньше убийц. Цезарь возвеличил Рим больше, чем кто-либо до него. Цезарь употреблял свою власть на благо народа… Та же политическая обстановка и у нас сейчас. Теми же словами и теми же понятиями играют и наши политические деятели… Генерал Рузский тоже клялся мне в любви…

— Кажется, и генерал Алексеев, Ваше Императорское Величество?

— Да и Алексеев… — Государь круто повернулся и, как будто скрывая волнение, быстро пошел вперед. Земля была сырая, грязная; вдоль тянулись штабеля дров. Шли некоторое время молча.

— Ваше Императорское Величество, вы сильно страдаете? — спросил взволнованный Мордвинов.

— Да. Все, что произошло, так чудовищно. Я не могу еще освоиться с новым положением. Так трудно перейти… — Государь не докончил своей мысли. Опять мучительно шли молча. Дорога вышла из станционного района. Впереди уходила широкая поляна; справа и слева тянулся лес. На опушке белело несколько березок. Над головой синело небо.

— Надо поворачивать, — сказал Государь.

— Ваше Величество, что же теперь будет? Что вы намерены делать?

— Я сам еще хорошо не знаю… все так быстро повернулось… На фронт, даже защищать мою Родину, мне вряд ли дадут теперь возможность поехать, о чем я раньше думал. Вероятно, буду жить частным человеком. Вот увижу матушку, переговорю с семьей… Думаю, что уедем в Ливадию или, может быть, в Костромскую губернию, в нашу прежнюю вотчину.

— Ваше Величество, уезжайте возможно скорее за границу. При нынешних условиях даже в Крыму не житье.

— Нет, ни за что. Я слишком люблю Россию, и я не хочу уезжать отсюда. За границей мне было бы слишком тяжело…

На станции Сиротино Государь передал Воейкову для отправки три телеграммы. Одна из них была адресована брату. Она гласила:

«Его Императорскому Величеству Михаилу. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным братом. Возвращаюсь в Ставку и оттуда, через несколько дней, надеюсь приехать в Царское Село. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей родине. Ника».