В эту ночь, около полуночи, Дубенский встретил в генерал-квартирмейстерской части командира конвоя графа Граббе. Он был оживлен и как-то необыкновенно жизнерадостен.

— Почему вы здесь так поздно? Почему вы так оживлены? — спросил Дубенский.

— Я был сейчас у Алексеева и просил конвой Его Величества сделать конвоем Ставки. Он обещал…

— Зачем вы так поторопились с этим делом? — укоризненно, холодно и с чувством неприязни сказал Дубенский. — Ведь Его Величество в Ставке…

— Я это, Дмитрий Николаевич, отлично знаю и без вашего сообщения. Но не нужно упускать времени. Надо, знаете, ловить момент…

Граббе заторопился. Неожиданная встреча была ему неприятна, как будто поймали с поличным. Не вступая в дальнейшие разговоры, он быстро вышел из комнаты, как всегда элегантный и нарядный. Он, очевидно, не так уж убивался и скорбел, как Дубенский. Лови момент!.. Меняй службу и принципы, не зевай!..

Встреча и летучий разговор с Граббе удивили и сильно разволновали Дубенского. В голову полезли нехорошие мысли: резко и сурово он осудил проворно приспосабливающегося царедворца. «А где же честь и совесть?» — обращал он мысленный вопрос, не ожидая ответа. На улице было пустынно и холодно. Город спал мирным сном. Ни одной живой души, только у подъезда дворца в дубленых постовых тулупах стояли парные часовые от Георгиевского батальона. В царских комнатах, как и в былые дни, горел свет. Как будто ничего не произошло или то, что произошло, был лишь страшный сон. Дубенский долго стоял и смотрел на окна: не покажется ли силуэт Императора; вот промелькнула тень, старик быстро перекрестил ее и прошептал с исступленной мольбой: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, спаси Царя православного от всех бед и напастей»…

Утром 4 марта один из штабных офицеров, в чрезвычайно возбужденном состоянии, сказал Мордвинову:

— Анатолий Александрович, Воейкова хотят арестовать. При настоящем положении дел тут нет ничего удивительного; никто из нас не гарантирован от насилий. Но арест дворцового коменданта здесь, в Ставке, в присутствии Государя, — это что-то такое, что превосходит самую подлейшую подлость. Им, очевидно, хочется унизить Царя, показать ему, что он теперь ничто, что господами положения являются они. От этих лакеев революции можно ожидать всего. Для хама и подлеца нет ничего священного и ничего запретного. Разнузданность страстей, жестокость и цинизм — это основные качества революционного человека. Предупредите Воейкова: пусть уезжает из Могилева.

Мордвинов исполнил поручение. Вечером Воейков и Фредерикс покинули город. Выбыли два самых близких человека из свиты. Что-то оторвалось с их отъездом. Какая-то обреченность, печаль была в этом вынужденном разрушении гнезда. Напрашивались сами непрошеные слезы. Были те чувства, о которых поется в старом романсе: «Так ветер всю красу наряда с деревьев осенью сорвет и по тропам унылым сада сухие листья разнесет. Их далеко развеет вьюга, кружа над мерзлою землей; навек разделит друг от друга, покрывши снежной пеленой»…