Сегодня картина другая. У Киппенберга есть все, ему ничего не нужно, его воспитали в строгой умеренности, и сейчас у него есть гораздо больше, чем ему нужно. Стало быть, отпали материальные рычаги, которые могли приподнять его хоть на сантиметр, если бы он сам того не хотел снова и снова. А что человек должен хотеть снова и снова — и не для себя, — этим он обязан Боскову. За похвалу Боскова он и по сей день готов выложиться так, как не станет ради любой, самой высокой премии. Другие пусть его хвалят, сколько им вздумается, он только хмыкает в ответ, а вот ежели Босков скажет: «Да, это… это вы здорово устроили…», тогда он знает: дело того стоило. Правда, это звучит прямо до неприличия иррационально, но так оно есть, и тут уж ничего не попишешь. Поначалу, в первые годы, перед ним вставали порой непреодолимые трудности. Миллионы на новое здание. На лабораторию изотопов. Четыре миллиона на ЭВМ, когда никто, кроме Харры, не желал понимать, зачем это нужно. На этом этапе помощь Боскова сыграла решающую роль. Но более решающим оказалось другое: когда Киппенберга охватывало отчаяние, когда он думал про себя: ну теперь все, теперь я надорвался, теперь мне конец, всякий раз именно одышливая настойчивость Боскова помогала ему снова встать на ноги, помогала сохранить оптимизм.

Такому Боскову я обязан рассказать всю правду от начала до конца, и если я не делал этого, то по одной лишь причине: я должен был считаться с Ланквицем, как мне казалось. Но если даже я был в состоянии скрывать от Боскова правду, из этого еще не следовало, что я способен врать ему в лицо. А Ланквицу я пока вообще не дам рта раскрыть, так оно будет лучше.

— Следует для начала уговориться, — сказал я, — что всем нам предстоит исправлять упущение. И виноват в этом упущении я. — Плох тот руководитель, подумалось мне, который посыпает пеплом главу, вместо того чтобы вырвать зло с корнями.

— Да нет, — сказал Босков, — просто координация науки и производства пока вообще не ладится, вот в чем суть. Незначительные попытки сотрудничества от случая к случаю — не более того, а промышленность мы по-прежнему рассматриваем как дойную корову. Впрочем, тут и сама промышленность не без греха. Возьмите, к примеру, товарища Папста: вот и он не знал толком, на что мы можем сгодиться. А с открытием Харры я два года тому назад истоптал все подметки, вы ведь и сами знаете. Так что уж либо мы все в равной мере виноваты, либо вообще никто не виноват.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как настаивать:

— Пожалуйста, не спорьте со мной, может, я по форме и не виноват, но по существу — виноват, что мы уже давно не разработали эту методику.