В субботу пятнадцатого октября 1894 года учащиеся средних учебных заведений города Вильно тоже купно молились за императора. Об этом на другой же день писал «Виленский вестник»:

«Вчера учащиеся школ во главе с учителями возносили в храмах божьих свои горячие, от юношеских сердец молитвы, коленопреклоненно умоляя об исцелении своего любимого и обожаемого государя императора».

Старшие классы были собраны в Николаевском кафедральном соборе. Раньше здесь был католический храм. Но Александр, убежденный, что в его империи всюду должна господствовать православная церковь, повелел закрыть поначалу главные, самые большие костелы, заново освятить здания и обратить в православные храмы. Судьбу других разделил и виленский костел. Протесты поляков, их демонстрации были жестоко подавлены. Служителей костела и наиболее упорных прихожан бросили в тюрьмы и выслали в Сибирь на вечное поселение.

...В холодный полумрак храма откуда-то с высоты купола пробивался тусклый дневной свет. Только ближе к алтарю было немного светлее. Среди собравшихся на молебствие можно было заметить высокого худощавого гимназиста. Это был сын мелкопоместного дворянина Феликс Дзержинский, который жил здесь, в Вильно, у своей тетки Пиляр фон Пельхау на Поплавской улице.

Он стоял в задних рядах, поближе к выходу, явно тяготясь затянувшейся церковной службой. Все здесь раздражало его — и мундир, ставший вдруг тесным, и сгустившаяся духота храма, и тесный ботинок, который раньше никогда не жал... Феликс переминался с ноги на ногу, оглядывался по сторонам и наконец не выдержал:

— Когда же это прекратится?

— А ты молись, чтобы молебен скорее закончился, — пошутил Валентин Стрелянский, стоявший рядом. Он было хихикнул, но, вдруг спохватившись, начал быстро-быстро креститься: ему показалось, что школьный инспектор смотрит в их сторону.

Стрелянский учился вместе с Казимиром — старшим братом Феликса. Разбитной, нагловатый Валентин не нравился Феликсу. Прозвали его в гимназии Миногой — за круглый ротик, за широко поставленные глаза, пустые, бесстрастные.

Вскоре молебствие закончилось. Гимназисты заторопились к выходу. К Феликсу протиснулся его закадычный друг Стасик Броневич.

— Зря ты со Стрелянским завелся, нафискалит еще! Такой и отца родного продаст, лишь бы выслужиться...

Они спустились по ступеням соборной лестницы и вышли на площадь. Начинало смеркаться. По небу ползли низкие рваные облака. Дождь, моросивший с утра, прекратился. Поблескивали мокрые ветви деревьев, булыжная мостовая, чугунная ограда сквера.

— Смотри, кто идет, — сказал Феликс. — Да не туда глядишь! Из собора вышли...