— Вы, может, правильно догадываетсь.

— Вы сказали ему, где племянник?

— Мы сказали, о чём он спрашивал. Дайте нам эту банку, прошу, — прибавил он, вытягивая руку, — она может возбудить подозрение, клевету, хотя вышла не от меня.

— От вас.

— Нет, всё-таки любопытства ради я хотел бы, чтобы она у меня был.

— Я отдаю вам её, скажите мне: зачем он приходил?

Тут пан Чурили достал сумку, вынул немного денег и положил на стол.

— Отдадите мне банку?

— Обещаю.

Голос сверху, приглушённый и страшный, с великим ужасом изрёк обоим Чурили:

— Он спрашивал и отвечали ему: ребёнок у Сапеги.

Гроновиус вовсе не удивился голосу, сдвинул деньги, забрал банку и, прежде чем они имели время выйти, начали сильно стучать в дверь. Чурили были уже на лестнице, Гроновиус поспешил вперёд, Дуран отпёр.

— Я потерял банку, — сказал голос за дверью.

— Я знаю, — отвечал Дуран, — и другой у вас не будет.

— Плачу, — воскликнул входящий.

Чурили, узнав голос, задержались в подземелье. Гроновиус поспешил к двери, что-то шепнул и всё стихло.

Князь ушёл.

Шляхта, не много понимая, что делалось вокруг неё, вышла в первую комнату. Грохот кареты известил об отъезде князя.

Едва они выбрались из жилища двух чернокнижников, у входа встретили много людей, направляющихся туда, завуалированных женщин, панов с надвинутыми на головы шапками, мещан, молодых девиц. Одни стучали в дверь, другие ждали своей очереди, прячась в тёмных углах дома и избегая друг друга.

Среди тех пан Чурили узнул пани Янову, обедневшую купчиху, ларёк которой был рядом с Марциновой, Агату, поверенную княгини, пана Пудловского, сениора бурсы, известного среди множества своей поломанной фигуркой, еврея Хахнгольда, который прохаживался в тёмной галерее и измерял взглядом входящих и выходящих.