Человек, сам того не замечая, ежеминутно входит в соприкосновение с тысячами вещей, существ, сил и явлений. Бóльшая часть этих встреч не оставляет на их участниках никакого следа: как беглый взгляд, которым пеший путник провожает, стоя на переезде, проехавший мимо поезд, никак не затронет его пассажиров. Но какие-то шестеренки в этом гигантском механизме сопряжений иногда вдруг входят в зацеп. Русская природа немилосердна и к живым существам, и к вещам предметного мира, так что развалины, у которых остановилась телега с заключенными, могли стоять на этом месте и пятьдесят, и пятьсот лет. Кто-то когда-то выстроил здесь домишко — у самой дороги, далеко от всякого жилья. Был ли это отвергнутый обществом бирюк, разоблаченная колдунья, стихоплет-мечтатель? Или, напротив, какая-то предприимчивая душа, вроде Быченкова, задумала некогда поставить здесь кабак, но вдруг отменили откупа и пришлось переключаться на иные источники дохода? К нашему времени от домика осталась одна наполовину разрушенная стена с выбитыми окнами и массивная, на полкомнаты, печь, какую обыкновенно кладут в мещанских домах на севере: тоже полуразрушенная, с осыпавшейся штукатуркой, но продолжающая безнадежно грозить небу своей покосившейся трубой. Заключенным велели слезть и стать к стене. После бессонной ночи все трое пребывали в каком-то сосредоточенном оцепенении. Со связанными руками, неловко ступая, они подошли к развалинам. Густо поросшие уже прибитой морозом крапивой, руины были окружены грудами невидного под ее покровом мусора, так что приблизиться к самой стене было почти невозможно. В группе матросов возникло замешательство: разобрав винтовки, ехавшие кучей в той же телеге, они обнаружили, что их на одну меньше, так что кому-то из палачей оружия не доставалось — по какому-то инстинкту каждому вдруг жгуче захотелось оказаться этим единственным. Наконец разобрались, зарядились, построились. Время убыстрилось и пошло вскачь. С неба посыпались вдруг не снежинки даже, а белая крупка, отдельные льдистые шарики. Рундальцов, приоткрыв рот, умудрился поймать один, как собака ловит брошенный ей орешек, и разжевать. Он был свежий и твердый, с каким-то особенным мятным, что ли, или солоноватым привкусом, который привел на память Льву Львовичу что-то давно забытое, но что — вспомнить он так и не успел.

Мы узнали об этом около полудня: Шленский, отправившийся с утра в бывшее губернское правление, где хозяйничали красные, чтобы торжествующе предъявить свой революционный патент, вернулся через час. Растрепанный, с прыгающей челюстью, он не с первого раза смог выговорить свою роковую фразу — а сказав, как новичок на сцене, остался стоять столбом в своей нелепой кожанке, пока Мамарина, хищно растопырив руки, медленно подбиралась к нему, чтобы, вероятно, казнить на месте. Клавдия, подскочив и грубовато дернув за плечо, привела ее в чувство, так что она, бросившись в кресла и закрыв руками лицо, тихо зарыдала. Совершенно бесстрастная на вид Клавдия переспросила, не может ли быть ошибки (ни малейшей) и когда можно будет забрать тело. О последнем Шленский, поспешивший сразу к нам, спросить позабыл, но, как оказалось, привезенная им бумага произвела на здешние революционные круги совершенно магическое действие, так что с этим трудностей не ожидалось. Сообщив это, он с явным и каким-то неприличным облегчением выбежал вон.