Это “пойдем со мной” звучало отменно. Я допил и вышел за ней следом. Мы прошли по улице и остановились перед винной лавкой.

– Стой тихо, – сказала она, – говорить буду я.

Мы вошли. Она взяла салями, яиц, хлеба, бекона, пива, острой горчицы, маринованных огурчиков, две пятых хорошего вискача, немного алки-зельцер и минералки. Сигарет и сигар.

– Запиши на Вилли Хансена, – сказала она продавцу.

Мы вышли наружу со всем этим хозяйством, и она из автомата на углу вызвала такси. Такси появилось, и мы залезли на заднее сиденье.

– Кто такой Вилли Хансен? – спросил я.

– Какая разница, – ответила она.

У меня она помогла мне сгрузить расходные материалы в холодильник. Потом села на кушетку и скрестила свои хорошие ноги, сидела, подергивая и покручивая лодыжкой, разглядывала туфлю, эту зашпилеванную и прекрасную туфлю. Я содрал пленку с горлышка бутылки и смешал два крепких. Я снова был царем.

Той ночью в постели я остановился посреди всего и посмотрел на нее сверху вниз.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Какая тебе, к черту, разница?

Я рассмеялся и погнал дальше.

Квартплата выдохлась очень быстро, я сложил все, чего оказалось немного, в свой картонный чемодан, и через полчаса мы уже обходили оптовый магазин мехов по разбитому тротуару – там стоял старый двухэтажный дом.

Пеппер (так ее звали, наконец, она мне призналась) позвонила в дверь и сказала:

– А ты не высовывайся, пусть он меня увидит, а когда зуммер зазудит, я толкну дверь, и ты войдешь за мной.

Вилли Хансен всегда высовывался в лестничный пролет до середины, а там у него стояло зеркало, показывавшее, кто у двери – а уж потом он решал, быть ему дома или нет.

На этот раз он решил быть дома. Прозудел зуммер, и я вошел вслед за Пеппер, оставив чемодан у подножия лестницы.

– Малышка! – встретил он ее на вершине лестницы, – как хорошо тебя видеть!

Он был довольно стар и только с одной рукой. Этой рукой он обнял ее и поцеловал.

Потом увидел меня.