— Ты ошибаешься относительно чувства, которое мне предписывает мою сдержанность, — заметила она. — Нет, я не люблю его больше, но я стыжусь и боюсь. Почему ты хочешь знать этого человека? Клянусь тебе, он заслуживает только презрения и ненависти!
— Может быть потому, что зная его как следует, я мог бы одним словом помешать ему видеть тебя, если бы такая мысль пришла ему в голову, — пояснил Панафье.
Ревность всегда по вкусу женщинам, и это объяснение понравилось Нисетте.
— Ты делаешь из мухи слона, — сказала она.
— Нет, Нисетта, я знаю о нем слишком много, но не достаточно, чтобы согласиться не узнавать о нем больше.
— Я тебя не понимаю, — проговорила Нисетта, обеспокоенная последней его фразой.
— Нисетта, у меня очень хорошая память. Помнишь ли ты, что говорила об этом человеке в ту ночь, о которой ты мне сейчас напомнила?
— Нет, — сказала Нисетта, хмуря лоб и делая усилия, чтобы припомнить. — Впрочем, я была немного… Как и сегодня вечером, — прибавила она, пытаясь улыбнуться.
— Когда ты говорила о нем, твои глаза сверкали. "Если бы ты знал, как он был хорош, умен и весел! Как я веселилась с ним… Я его очень сильно любила", — говорила ты.
— Разве я понимала то, что говорю!
— Когда я спросил, любишь ли ты его сейчас, ты ответила: "И да — и нет".
— Я была не в себе, — сказала Нисетта, смеясь, в то же время смущенная воспоминаниями Панафье.
— Ты была откровенна, вот и все.
— Сегодня я не скажу этого, — нежно проговорила она.
— Но это еще не все. Когда я стал настаивать, чтобы узнать, каким образом родилась у тебя любовь к этому человеку…
— Ну, и что же?.. — с беспокойством перебила Нисетта.
— Ты знаешь, что не все мне сказала, и поэтому беспокоишься, опасаясь, что зашла слишком далеко.
Нисетта прикусила губу.
— Что я тебе сказала? — спросила она.
— Ты отвечала мне: "У меня ужасно ненасытная натура. Я любила этого Пуляра за его пороки. Стыдно сказать, что он сделал со мной. Придумай самое ужасное, что только можешь себе вообразить. Я ему повиновалась из боязни, а отчасти — и от испорченности моей натуры".